Сперва ты целуешь их сухим ртом на кухне, где-нибудь между пятым и шестым стаканом виски. Но быстро делаешь вывод, что нет смысла запоминать их лица. Их лица обреченно одинаковы. Впрочем, также как и вкус. Ты даже делаешь несколько попыток привести их домой и, трахая на давно не менянных простынях, думаешь о чем-нибудь эротичном, пытаясь почувствовать хоть какое-то возбуждение, а затем — попытки прекращаются. Нет ничего отвратительнее морального самоизнасилования, к чему весь этот вздор, состоящий из чужих неинтересных оргазмов

Признаюсь, о себе писать довольно сложно. Есть соблазн впасть в неадекватность: ругать или хвалить себя, или неприятно или неприлично. Хотя пунктов по обеим программам хватает-) В общем, от расстерянности можно впасть в скромность и замолчать. Что же делать? Попробую пробежать по жизненным пунктам, быстро и ненавязчиво. Все началось довольно давно, кажется, эпоху назад, где-то в

Я пью кофе литрами. Пью кофе и выслушиваю моих друзей. До встречи с ними я была уверена в своей болтливости. Но выяснилось, что люди, которые до этого были со мной, разговаривали меньше, чем я. Сильно меньше. Я пью кофе, курю и смотрю, как ты ешь. Листья превратились в измочаленные водоросли, курица забракована и отложена на край тарелки, гренки раскрошены в пыль. Я знаю все твои ритуалы, хоть они и неприятны мне. Этот факт вызывает у меня изумление: как можно хорошо знать то, что вызывает у тебя отторжение?

Мой мир состоит из односпального матраса, одиноких шлепанцев в прихожей и единственной зубной щетки в ванной комнате. В моем мире дверь толчка снесена мною же, пьяной, еще пару лет назад, и нет ни одного повода вешать эту дверь обратно — мне не от кого прятать свой стыд. Мой мир единичен и свободен в своей ограниченности. Он легко прогибается под девицами типа Китти, которые мягко обтекают его, но никогда не проникают внутрь. Мой мир девственен, плева его не нарушена чужим желанием войти. И больше всего на свете я не желаю принадлежать кому-нибудь, кроме себя самой

— Вы что, мужики ... — танкист откинул крышку люка, — ахуели?!
Все-таки есть на свете наш — Лесбийский Бог.
— Мы не мужики... — гордо сообщили мы.
— Артисты, — сообщил танкист весело, — вот вы кто...
— Мы — Дайки... — также гордо продолжали мы, — И мы тут проездом!

Букина трудилась как пчела, но Фимочка и не думала кончать. Задумчивыми взором, она созерцала белый потолок, и собственные голые пятки, ритмично впадающие и вновь выпадающие из кадра. Дело шло к рассвету. Букина с остервенением развивала различные мышцы плеча и локтевого сустава, грозя, в ближайшем будущем, составить конкуренцию железному Арни. В такт ее движениям в окно билась истеричная муха.

Девица была без лица. То есть оно, конечно, подразумевалось, но фактически его не было.
— Проходите, — она равнодушно махнула внутрь темной квартиры, — Там она...
Извилистый коридор пах жирными обоями и неживым воздухом.