Сперва ты целуешь их сухим ртом на кухне, где-нибудь между пятым и шестым стаканом виски. Но быстро делаешь вывод, что нет смысла запоминать их лица. Их лица обреченно одинаковы. Впрочем, также как и вкус. Ты даже делаешь несколько попыток привести их домой и, трахая на давно не менянных простынях, думаешь о чем-нибудь эротичном, пытаясь почувствовать хоть какое-то возбуждение, а затем — попытки прекращаются. Нет ничего отвратительнее морального самоизнасилования, к чему весь этот вздор, состоящий из чужих неинтересных оргазмов

Я пью кофе литрами. Пью кофе и выслушиваю моих друзей. До встречи с ними я была уверена в своей болтливости. Но выяснилось, что люди, которые до этого были со мной, разговаривали меньше, чем я. Сильно меньше. Я пью кофе, курю и смотрю, как ты ешь. Листья превратились в измочаленные водоросли, курица забракована и отложена на край тарелки, гренки раскрошены в пыль. Я знаю все твои ритуалы, хоть они и неприятны мне. Этот факт вызывает у меня изумление: как можно хорошо знать то, что вызывает у тебя отторжение?

Я помню твою кожу. Темноватую наглую вульву, детскую улыбку, развратный пупок. Я помню твои ногти, синими осколками вниз живота. Я помню твой запах, пряный и сладкий запах твоих подмышек. Их соль. Их вкус. Я помню твой сок на моем бедре. Я помню выпуклость твоей худой спины, твои динозаврьи позвонки, твои лопатки, ритмично выбивающие такт – «Ом» моего наслаждения. Я помню твои волосы, темные, строгие, жесткие. Я помню тебя. Я храню тебя. Прямо под кожей, я извлекаю тебя прикосновениями пальцев к щеке. Я дышу тобой, твоими губами, легкими. Я мастурбирую — твоими пальцами.

Мой мир состоит из односпального матраса, одиноких шлепанцев в прихожей и единственной зубной щетки в ванной комнате. В моем мире дверь толчка снесена мною же, пьяной, еще пару лет назад, и нет ни одного повода вешать эту дверь обратно — мне не от кого прятать свой стыд. Мой мир единичен и свободен в своей ограниченности. Он легко прогибается под девицами типа Китти, которые мягко обтекают его, но никогда не проникают внутрь. Мой мир девственен, плева его не нарушена чужим желанием войти. И больше всего на свете я не желаю принадлежать кому-нибудь, кроме себя самой

— Вы что, мужики ... — танкист откинул крышку люка, — ахуели?!
Все-таки есть на свете наш — Лесбийский Бог.
— Мы не мужики... — гордо сообщили мы.
— Артисты, — сообщил танкист весело, — вот вы кто...
— Мы — Дайки... — также гордо продолжали мы, — И мы тут проездом!

Девица была без лица. То есть оно, конечно, подразумевалось, но фактически его не было.
— Проходите, — она равнодушно махнула внутрь темной квартиры, — Там она...
Извилистый коридор пах жирными обоями и неживым воздухом.

Жил на свете такой человек — Василий Серапонтов. Обыкновенной наружности и внутреннего состояния.  И все бы было ничего, но все началось погожим ранним утром. — Все, — кончив, сообщила жена, — Василий, я меняю пол и ухожу от тебя к медику Косте. Кончила еще раз и ушла.