— Моя мать, — глотнула пунша Марлен, — Назвала меня в честь человека, которого любила больше жизни. Она даже бросила из-за этой любви моего отца. И хотя я не стала плодом этой любви, это в принципе невозможно, она назвала меня в честь нее. Отец, конечно, категорически был против, чтобы его дочь носила имя чужой любви, еще и мужское притом, но поделать ничего не мог... он был уже брошен к тому моменту. Мама бросила его, как только забеременела...
— И в честь кого же?
— Ну, как? – удивилась Марлен, — Мы же с вами только говорили! В честь Марлен Дитрих, конечно!

Сперва ты целуешь их сухим ртом на кухне, где-нибудь между пятым и шестым стаканом виски. Но быстро делаешь вывод, что нет смысла запоминать их лица. Их лица обреченно одинаковы. Впрочем, также как и вкус. Ты даже делаешь несколько попыток привести их домой и, трахая на давно не менянных простынях, думаешь о чем-нибудь эротичном, пытаясь почувствовать хоть какое-то возбуждение, а затем — попытки прекращаются. Нет ничего отвратительнее морального самоизнасилования, к чему весь этот вздор, состоящий из чужих неинтересных оргазмов

Я представляю собой довольно странное зрелище: в свитере, фланелевой юбке, колготках, кроссовках Reebok и с покрытой головой, непрошеный гость из другого мира. Носить платок кажется мне уступкой деспотичным религиозным обычаям, и это угнетает меня. Но Исламское Движение Сопротивления имеет большое влияние здесь, в секторе Газа. Рассказы о том, как на улице женщин с непокрытыми головами забрасывают яйцами и камнями, заставляют меня отнестись к совету Нады со всей серьезностью.

Я пью кофе литрами. Пью кофе и выслушиваю моих друзей. До встречи с ними я была уверена в своей болтливости. Но выяснилось, что люди, которые до этого были со мной, разговаривали меньше, чем я. Сильно меньше. Я пью кофе, курю и смотрю, как ты ешь. Листья превратились в измочаленные водоросли, курица забракована и отложена на край тарелки, гренки раскрошены в пыль. Я знаю все твои ритуалы, хоть они и неприятны мне. Этот факт вызывает у меня изумление: как можно хорошо знать то, что вызывает у тебя отторжение?

Я помню твою кожу. Темноватую наглую вульву, детскую улыбку, развратный пупок. Я помню твои ногти, синими осколками вниз живота. Я помню твой запах, пряный и сладкий запах твоих подмышек. Их соль. Их вкус. Я помню твой сок на моем бедре. Я помню выпуклость твоей худой спины, твои динозаврьи позвонки, твои лопатки, ритмично выбивающие такт – «Ом» моего наслаждения. Я помню твои волосы, темные, строгие, жесткие. Я помню тебя. Я храню тебя. Прямо под кожей, я извлекаю тебя прикосновениями пальцев к щеке. Я дышу тобой, твоими губами, легкими. Я мастурбирую — твоими пальцами.

Мой мир состоит из односпального матраса, одиноких шлепанцев в прихожей и единственной зубной щетки в ванной комнате. В моем мире дверь толчка снесена мною же, пьяной, еще пару лет назад, и нет ни одного повода вешать эту дверь обратно — мне не от кого прятать свой стыд. Мой мир единичен и свободен в своей ограниченности. Он легко прогибается под девицами типа Китти, которые мягко обтекают его, но никогда не проникают внутрь. Мой мир девственен, плева его не нарушена чужим желанием войти. И больше всего на свете я не желаю принадлежать кому-нибудь, кроме себя самой

Вилсон. Вилсон была королем этого мирка! Высокая, с несколько лошадиным лицом и неопрятными короткими волосами, она курила тонкие черные сигары, держа их хирургическими, вечно грязными пальцами. Так или иначе, но эта неряшливость производила совершенно аристократическое впечатление. Вилсон, по слухам, то ли наследница немалого состояния, то ли адвокат. На самом же деле она была шофером такси и возможно из-за факта, что только Тэм об этом знала, она и захватила ее в ту роковую ночь с собой. И всех, ну просто всех до печенок заинтересовала их неортодоксальная butch-on-butch страсть. Но это было потом...