Сперва ты целуешь их сухим ртом на кухне, где-нибудь между пятым и шестым стаканом виски. Но быстро делаешь вывод, что нет смысла запоминать их лица. Их лица обреченно одинаковы. Впрочем, также как и вкус. Ты даже делаешь несколько попыток привести их домой и, трахая на давно не менянных простынях, думаешь о чем-нибудь эротичном, пытаясь почувствовать хоть какое-то возбуждение, а затем — попытки прекращаются. Нет ничего отвратительнее морального самоизнасилования, к чему весь этот вздор, состоящий из чужих неинтересных оргазмов

Мой мир состоит из односпального матраса, одиноких шлепанцев в прихожей и единственной зубной щетки в ванной комнате. В моем мире дверь толчка снесена мною же, пьяной, еще пару лет назад, и нет ни одного повода вешать эту дверь обратно — мне не от кого прятать свой стыд. Мой мир единичен и свободен в своей ограниченности. Он легко прогибается под девицами типа Китти, которые мягко обтекают его, но никогда не проникают внутрь. Мой мир девственен, плева его не нарушена чужим желанием войти. И больше всего на свете я не желаю принадлежать кому-нибудь, кроме себя самой

Несмотря на то, что 50-е, с точки зрения равноправия в обществе, оказались для гомосексуалов наиболее трагичными, и именно в это время лесбийская литература расцвела, как говорится, розовым цветом.

Девица была без лица. То есть оно, конечно, подразумевалось, но фактически его не было.
— Проходите, — она равнодушно махнула внутрь темной квартиры, — Там она...
Извилистый коридор пах жирными обоями и неживым воздухом.

Жил на свете такой человек — Василий Серапонтов. Обыкновенной наружности и внутреннего состояния.  И все бы было ничего, но все началось погожим ранним утром. — Все, — кончив, сообщила жена, — Василий, я меняю пол и ухожу от тебя к медику Косте. Кончила еще раз и ушла.

Почему-то не получалось быть солнцем. С апельсиновыми волосами. Получалось быть стервой.
— Не бывает оранжевых стерв, — злилась она, сидя на тахте поджав ноги, и натянув гигантский свитер до носа, листала огромную книгу — Их в природе не существует! Не бы-ва-ет!

— Бог мой, Грунечка, держите барометр крепче, это вам не шпильки с помадой, это инструмент, и при том — научный! Научный! Понимаете Вы это?
Грунечка, а в миру — Аграфена Дзядзина (ее предком был некий Дзя Дзин, испохабивший фамилию потомков непроизносимым Дзя-Дзя подряд), аспирантка и девушка непростой судьбы, героически подхватывала ангину+бронхит+застуженные зубы, дрожа на пронизывающем и колючем ветру Финского залива.