Жили были в одном богатом таборе два брата, Дуфуня и Лойко. Оба алмазные красавцы и все было бы у них хорошо, только были они очень бедны. И повадился кто-то по ночам у цыган из табора коней уводить. Слыханое ли дело! Что ни ночь — одного жеребца как ни бывало! Цыгане как только не ловчились — никак воришку не изловить! Извелись уже все, плачут, горюют, лошадей жалеют и цыганскую честь. Думали, думали Дуфуня и Лойко, пошли к баро, да и говорят ему:
— Мы парни видные, нам женится пора. Найдем воришку и лошадей вернем, а табор за это, за каждую лошадь даст по золотому рублю.
На том и договорились.
К ночи ближе братья вымазали у всех лошадей гривы дегтем пожирней, да и притаились в стогу с сеном. Сидят тихо, не разговаривают, не курят даже — ждут обидчика. Прождали до первых петухов — никто так и не объявился, а каурый один жеребец — как в воду канул!
— Э! — сказали братья, — Хитер вор, но мы хитрее!
На следующий вечер привязали они к каждой лошади по бубенцу и опять в стог с сеном — сторожить. И опять впустую просидели до утренней зорьки — никого не высидели, только чалого жеребца как корова языком слизала.
— Э! — сказали братья, — Хитер вор, но и мы не лыком шиты!
Вечером вывели в середину пастбища соловую кобылку Ягори. Лошадь неописуемой красы, такой, что у любого цыгана при взгляде на нее дух перехватывало! Да и как тут устоять: грива — как волна речная шелковиста, ноги — стройные и сильные, а во лбу звездочка горит! Настоящая лошадиная царевна! Привязали ее к колышку, рядом краюшку хлеба положили, крынку с молоком поставили, а сами опять в стогу схоронились. Час сидят — тишина, два сидят — тишина, три сидят — слышат вдруг, лошадка захрапела и головой замотала — выскочили братья — глядь, а у лошадиных копыт чертик сидит. Тощий, облезлый и хлеб с молоком уминает.
— Ага! — обрадовались братья, — Попался бэньгоро! Будешь знать, как у честных цыган лошадей уводить! Честь их позорить! Зададим же тебе жару!
— Опустите меня! — заплакал нечистый, — А я вам за это всех лошадей верну и еще что хотите сделаю!
— Хорошо же... — согласились братья и давай думать, чего бы им от черта получить.
Золота? Так оно будет у них, за каждую лошадь по рублю. Девушек? Так они будут у них, когда у них появятся деньги. Счастья? Так оно будет у них когда они женяться на девушках...
— Эх, — вспылил Дуфуня, — Ума бы мне поболее, я бы тогда придумал!
— Как пожелаешь! — воскликнул беньгоро и был таков, только возвращенные лошадки тихонько заржали у поилки.
Переглянулись братья: обманул их черт с желанием, недаром же говорят, что черт — как цыган хитер и изворолив, имей с ним после этого дело!
— Э! — махнули братья на черта рукой, и пошли к баро за деньгами.
Только тот не захотел им по золотому рублю за каждую лошадь давать. Вы, мол, вора не предъявили, стало быть сами лошадей и уводили! И ступайте, мол, с миром, скажите спасибо, что не задал вам кнутов за такие дела! Так прямо и сказал. Плачут братья, горюют.
— Вот, — утирает слезы Лойко, — Где наши золотые рубли? Где наши жены? Где наше счастье? Надо было у беньгора золота просить! Как же мы будем теперь жить? Как я в глаза своей возлюбленной Папуше посмотрю после всего этого??? А все ты, Дуфуня, со своим умом! А ведь не в уме счастье!.. — И так плачет заходится, что жалко его брату, аж сил никаких нет.
— Не кручинься, пшалоро, я не я буду, если не помогу тебе!
И в ту же ночь выкрал Ягори, да и заложил ее в ломбард за хорошие деньги. И на те деньги сыграл Лойко свадьбу с Папушей. Только детей у них не было, а было много-много лошадей. Целым табуном Лойко владел. А Дуфуня так и был беден и одинок, целыми днями напролет читал книги, ему Лойко их с ярмарки привозил, все больше про путешествия и всякие неведомые страны. И все у них так и было бы хорошо, если бы однажды не заболел Лойко и так худо ему было, что с минуты на минуту ждали гостью с косой.
— Не плачь Папуша, — сказал жене брата Дуфуня, — Неужто цыгане не выкрутятся?
Дуфуня был не просто умный, он был цыган. А где вы видели такого цыгана, который бы то, что ему нравится, даром кому-то отдал?
И вот Смерть стучится в двери дома Лойко.
— Накрой-ка нам, Папуша на стол, — говорит Дуфуня, — Нам с патывалы покумекать надо...
Выпили они водки, закусили, помолчали малость, Дуфуня и говорит:
— Знавал я одного нечистого... мелкого такого. Он часто тут гулял одно время у нас в округе...
Смерть молчит, только соленым огурцом хрустит.
— Да вот... — продолжает Дуфуня, — Хороший был такой беньгоро... Не знаешь, что с ним, где он, у него должок передо мной?..
Смерть молчит, только водку подливает.
— Дружили мы, — набивает задумчиво трубку Дуфуня, — В гости ходили друг другу. Да-а-а... Я его даже как-то молоком с хлебом кормил, за то что он лошадей наших пас...
Смерть молчит, на Дуфуню не глядит.
— А уж как он в Лойко души не чаял... Как любил его! И как был зол, когда баро нашего Лойко обманул!.. Ай, ай!.. А теперь брат мой отчаянно болен и все ждет, ждет, пока беньгоро зайдет его проведать. Видать не смог, коли тебя вместо себя прислал. Ты ему, кто? Тетка? Ах, как будет рад брат мой! Ох, как уж будет рад! Не то, что скупой баро, я сам слышал, как он сам всему табору говорит, что у него в доме такие толстые стены, что слепая старуха Смерть ни за что и никогда не отыщет его!
Покраснела Смерть слегка, допила водку из бутылки до горла, встала да и пошла в дом баро. Того самого, который братьев обманул.
— Заходи еще! — кричал ей вслед Дуфуня, — И племянничка захватывай! В шашки поиграем!
Лойко поправился, а Дуфуню новым шеро стал, он же в таборе самый умный — даже с Безносой договорится сумел. А все спасибо беньгоро, он Смерти племянничек, а цыганам — кум.
***
беньгорО — чертик.
барО — голова, главный цыган, (по-русски — барон)
шерО — большой, главный цыган.
пшалорО — брат, братишка.
патывалЫ — уважаемая.
