Настоящий карнавал — это не когда человек надевает маску,
а когда снимает свое собственное лицо.
Антонио Мачадо.
И бунт Матраскиной вместо предисловия.
— Все. Ну, тебя в баню! Надоела. Буду жить просто, то есть одна. Покупать проституток в кружевном белье и мартини в розлив. Читать похабные рассказы, курить в постели и жрать по ночам. Напиваться в блевотный порошок, испытывать, по утру, все прелести похмелья, и ни перед кем, не буду виновата… Буду рисовать на обоях, сниму, на хрен, все занавески и буду ходить голая по квартире!.. Мне стесняться ничего!… А когда совсем делать будет нечего — я что-нибудь придумаю! Понятно?!…
О Матраскиной и Нахапетове.
Матраскина, она такая. Она всегда чего-нибудь хочет, но чаще все-таки, кого-нибудь. Обычно — женщин. Чего хочет Нахапетов не известно никому, и самому Нахапетову тоже. Впрочем, это его не стесняет, а нас и подавно. Матраскина спит со всем, что движется. Потом старательно, с замиранием сердца, заносит всех своих постельных подруг в книжечку с интригующим названием: «Приход — В расход» с подробным рисованием схем, как и куда, ну и с комментариями, конечно. Но, в общем-то, она девчонка добрая и неприкаянная.
Нахапетов наоборот, отличается удивительно практичным подходом ко всему. Его основательность не знает границ, от его практичности подчас тошнит и хочется волком выть, но именно она и спасает наш мир от хаоса обыденности.
Страшный Сон Нахапетова.
Талантливо испытав множественный оргазм, Матраскина нагло храпела, а я старательно считала овец, в надежде поскорей присоединится к сонной половине. И когда уже все овцы были посчитаны, рассортированы по весу, цвету и сексуальной ориентации, вдруг:
— А-а-а-а!!! — и с диким воплем ворвался Нахапетов. Бледный и дрожащий. Почему-то в трусах. Этому факту я поразилась чрезвычайно.
— Ужас!.. Ужас! УЖАС!!! — потрясенно проорал он и грохнулся в обморок.
Полив его из чайника холодной водой, и приведя, тем самым в чувство, поинтересовались, что же такого неординарного стряслось?
— Мне приснилось, — простонал Нахапетов, — Что я женщина!… Представляете?…
— Представь себе, — слабо обиделась Матраскина, собираясь заново уснуть, — Я тоже женщина. И ничего. Живу как-то.
— Да, — запротестовал Нахапетов, — Но я же не женщина!
Матраскина уже спала, чего я допустить не могла и не хотела — у меня же бессонница, и я принялась тормошить свою наглую жену:
— Но Нахапетов же не женщина! — возмутилась я, — Пойми ты!
— Если он не женщина, — резонно возразила Матраскина, — То, что он делает в нашей спальне?…
Над этим вопросом мы никогда ранее не задумывались…
— Тетки, — возмутился Нахапетов, — Я к вам — как к родным, а вы меня — как чужого…
— Нет, ну Нахапетов, — извиняясь, проснулась Матраскина, — Нет, ну ты точно не женщина. Женщины же не бреются по утрам… и писают они сидя.
— Фу... — Нахапетов выглядел почти счастливо.
— Ой, — нечаянно вспомнила я, — а у меня была одна знакомая девица, она все время писала стоя…
Нахапетов стремительно помрачнел.
— Но она не от рождения такая… — поспешила я его утешить, — Она очень долго тренировалась!
— Дура, твоя девица, — обозлилась Матраскина, — Дура.
И мы погрузились в тягостные размышления о непутевых девушках писающих стоя.
— Но постойте… — вдруг озадачилась Матраскина, — Женщины ходят на свидания к мужчинам. Значит ты, Нахапетов, женщина.
— Да, — подтвердила я, — Ты же ходишь на свидания к мужчинам?
— Хожу, — обречено подтвердил Нахапетов, — Раз в неделю, хожу, — и он убито сел на пол, понуро склонив голову.
— Ну, ну, не отчаивайся, — утешили мы его, — Быть женщиной не так уж и плохо. Честно-честно!
Но Нахапетов плакал. Тихо и незаметно.
— Боже, — вдруг озарило меня, — Боже мой!
— Что? Что такое ? — занервничала Матраскина, — Да, что же такое? — тормошила она меня,
— Черт возьми, да ЧТО?
— Нахапетов не может быть женщиной.
— Почему?
— Да, почему? — у Нахапетова стремительно просохли слезы.
— Да, потому, — я перешла на шепот, — Потому что он ходит в МУЖСКИХ ТРУСАХ!
— А-а-а! — Нахапетов радостно вскочил, — Я же говорил! Я же знал! Я мужчина! Женщины не ходят в мужских трусах! Не ходят в мужских трусах!!! — и он радостно плясал на месте.
— Ура, ура!!! — хлопала в ладоши Матраскина, — Надо это отметить, внесите шампанское!
— Хотя, — вдруг вспомнилось мне, — Была у меня одна знакомая девица…
После полного расцвета сил.
Матраскина была зло озабоченна. Она хищно металась от края к краю крыши, на которой мы сидели, и напряженно вглядываясь в лица проходящих внизу женщин, искала. От напряжения окуляр ее подзорной трубы постоянно запотевал и, матерясь, Матраскина протирала его рукавом своего теплого пальто.
— Остынь, Матраскина, — я беззаботно болтала ногами и курила, — Тебе сегодня ничего не светит!
Было удивительно тепло, но сыро. Бабье лето.
— Но почему?! — недоумевала Матраскина, — Почему при живой-то жене, я вынуждена постоянно искать женщин?! А-а-а?!
— Эх, Матраскина, Матраскина, — я скинула вниз докуренную сигарету, — Да ты бы с ума сошла, если бы у тебя была только я… Представляешь себе?
— Да-а-а… — Матраскина туманно посмотрела на меня, — Вот ужас-то был бы.
— Да! А так — какое поле деятельности! Какое пространство для маневров! И сколько удивительных оргазмов!
— И от таких разных, — размечталась Матраскина.
— Вот, вот. Так что, скажи спасибо и давай ищи. Вон, — я ткнула в высокую бледноволосую девушку, — Вполне ничего себе!
— Да-а-а… Интересная. Похоже иностранка.
— Почти. Литовка.
Мы с Матраскиной недоуменно переглянулись. Голос был явно не наш.
— Герда. Герда Радвейхите.
Обернувшись, мы обнаружили невысокого дядечку, с пузиком, маленькими ручками и ножками. Трехдневной небритостью и накрашенными губами. Несколько кокетливых мушек было прилеплено на его обрюзгшем лице. Он был облачен в дамское пальто суконной фабрики «Большевичка», а на его лысеющей голове гордо возвышалась панама с сильной надписью — «Champion». В общем, вид его был фееричен и богат.
— Она девушка чистая. Строгой морали и пуританского воспитания, — осипшим голосом продолжал незнакомец, — Не твоего, Матраскина, поля ягода!
— Дела-а-а… — обалдела Матраскина.
— Угу, — единственное, что выдавилось из меня.
— Вы кто? — потрясенно спросили мы хором.
И едва он встал, отставив толстую ножку вперед и гордо запрокинув голову, мы уже знали — это он. Тот самый. Настоящий. Что живет на крыше. Такая вот, гомосексуальная литература.
— Так вот, — мы сидели на чердаке, среди голубей и печных труб, Матраскина отдала Карлсону последнюю сигарету, и он, куря и обжигаясь, рассказывал о своей жизни.
— Малыш, паскудник маленький, оказался юным шантажистом и вымогателем. Это он только начал со щенка, это так, детские шалости. За его невинной внешностью скрывался коварный и циничный ум! Он пустил по миру маму с папой, оставил Фрекен Бокк без копейки, хотя тоже, та еще старушка, сейчас притон содержит, старая сводня. Да, так о чем я?..
— О Малыше.
— Ах да! Эх, Малыш, Малыш! Я так любил этого юного развратника. Души в нем не чаял, холил и лелеял, в свет так сказать, выпустил, а он…
Смутные подозрения закрались в мою душу…
— Так Вы его что, совратили? — смело удивилась Матраскина.
— Нет, что Вы! Я его любил, — обиделся Карлсон, — Это, девушка, разные вещи! Разные!
— Не спорю, не спорю! — быстро согласилась Матраскина, — Но что же было дальше?
— А то, — и могучая слеза скатилась с помятого лица Карлсона, — Этот маленький потаскун бросил меня! Ради какого-то заезжего франта и жизнь моя потеряла всякий смысл.
— Вот, посмотрите... — и он показал нам обвисшие лопасти на подтяжках, грустные, они висели в углу, — Не летают, — и Карлсон смачно сплюнул, — Чего только не пробовал, и спирт, и наркоту всяческую и вазелин! Ничего не помогает! А все от чего? Душа не летает! Нет поэтики, размаха! Эх, — Карлсон махнул рукой, — Жизнь штука блядская! — и он обречено уставился в окно.
Мы с Матраскиной смотрели на него, старого и забытого Карлсона, опустившегося педераста с красивым прошлым, и нам было мучительно жаль своих детских, наивных лет.
— Эх, — посетовала Матраскина, — А я тебе так верила!
— Я не виноват, — грустно оправдывался Карлсон, — Это все Линдгрен, все она, душа неуемная, а я здесь не причем!
— Линдгрен не писала, чтобы ты детей совращал! — возмутились мы.
— Это не я, — зашелся белугой Карлсон, — Мне вообще щенок больше нравился!
— А кто? — опешили мы.
— Мылы-ы-ы-ыш... — простонал Карлсон, вываливаясь в окно.
— Какой-то Лолит получается, — размышляла Матраскина топая домой со мной рядом, — Я чего-то в этой жизни не понимаю.
Народ на тротуаре толпился вокруг мертвого бомжа, а на углу, все так же, стояла Герда Радвейхите, и стойко берегла свою мораль.
Пауза Нежности.
— Послушай… послушай, — Матраскина тихо обняла меня сзади, — Как думаешь, мы долго еще будем вместе?… — похоже, Матраскина соскучилась.
— Долго, — бодро отозвалась я, штопая носки, -Такие как мы, не разводятся. Они даже умирают в один день.
— Но я не хочу умирать в один день с тобой, — вдруг воспротивилась Матраскина, — Это слишком по — детски и несерьезно…
— Отчего? Представляешь, на твои похороны придут все твои тетки: штук пятьсот, или нет, целая тысяча. И все с цветами.
— С белыми пионами?
— С белыми пионами. Они пройдут стройными рядами, твердо чеканя шаг под звуки похоронного марша, отдавая тебе честь.
— Честь они уже мне отдали, — уточнила Матраскина.
— Ну, хорошо, не честь, а почесть, а в небе будет взрываться фейерверк. А потом они все передерутся, то-то будет битва!
— А они будут плакать? — вновь перебила меня мечтательная Матраскина.
— Да, и тушь будет скатываться по их изнеможенным лицам.
— А тушь, какая? «Грим»? — в который раз перебила меня Матраскина, — Лучше «Грим», она чернее и не отмывается. Пускай ходят в трауре. Как вдовы...
— Матраскина, — возмутилась я, — Кого хороним, тебя или меня? Не перебивай, а то мы тебя до кладбища не довезем.
— Хорошо, хорошо, — заторопилась Матраскина, — Только скажи, Герда Радвейхите тоже будет плакать?
— А причем здесь она? — удивилась я, — Она же не была твоей?
— Будет, — заверила меня Матраскина.
— Значит, тоже будет, куда она денется?
— Никуда, — Матраскину охватила мечтательность, — Тогда, пожалуй, я согласна, умереть.
— Ради Герды Радвейхите?
— Да. Р-р-ради Гер-р-р-рды… — по-тигриному нежно, проурчала Матраскина.
— Умереть?
— Ну, да.
— Блядь, уйди, — я не на шутку разобиделась и принялась вырываться из ее объятий, — Уйди, Матраскина!
— Но что такое? Что?
— Даже сдохнуть спокойно не можешь! Даже, блин, в гробу, но все о тетках! Уйди, Матраскина, уйди!
Вот и помри с такой в один день.
Два Одиночества.
Вот и встретились два одиночества! С тихим восторгом я созерцала Герду Радвейхите, узко костную девицу нордической внешности. Но как всегда, в самый ответственный момент, с транспарантом: «СМЕРТЬ ЯПОНСКИМ ТРАНСВЕСТИТАМ!» ворвалась Матраскина и все испортила.
— Это что, вот это вот?! — потряслась она, — Мать! У нее же грудь первый номер!
— Прости, но не первый!.. — попыталась возмутиться я.
— Нет, ну и не нулевой, — Матраскина была критична, но правдива.
— Матраскина, — предупредила я, — Матраскина, я тебя как женщину прошу. Молчи, Матраскина!
Но Матраскину уже понесло.
— Да она же тощая, об нее люди в метро стукаются! Да, да!.. И потом, — Матраскина заторопилась, — знаю я таких, эстеток разнесчастных, все из себя на понтах, а пальцы в мозолях от извечной мастурбации!
Пальцы Герды так стремительно скрылись в карманах, что мы не успели рассмотреть, в мастурбации они или нет. Хотя очень старались.
— И потом, — Матраскина достала джокер из колоды аргументов, — Я тебе, как самой моей близкой — она ведь не кончает.
Герда взвыла ментовской сиреной, а сердце мое потрясенно упало.
— Матраскина, — обречено спросила я, — Матраскина, ты уже и ее?
— Да, — твердо отозвалась она, — Потому как это мой святой долг. Надо же мне знать, что за… овощи к тебе попадают!
Что-то глухо бумкнуло. Вероятно, Герда в обморок.
— Вот, — Матраскина продемонстрировала мне ее бесчувственное тело, - Припухла.
— Матраскина, — слезы крупным градом катили по моему лицу, — Ненавижу тебя Матраскина, ненавижу.
Девочки никогда не ссорятся!
— Девочки никогда не ссорятся, — старательно выговаривал Нахапетов, пытаясь выдрать мои руки из волос Матраскиной, — Никогда!
— Никогда? — зло переспросила Матраскина, навешивая мне пендаль.
— Никогда, — твердо подтвердил Нахапетов уворачиваясь от моего пинка, предназначенного Матраскиной.
— Совсем, никогда? — Матраскину весьма интересовала тема дамских ссор. Она только что получила в глаз.
— Ну, разве что, совсем иногда… Так, чуть-чуть, — тут Нахапетов на мгновенье упустил из виду руки Матраскиной, и не сумел увернуться от сокрушающего удара в челюсть.
— Ага!!! — восторжествовала Матраскина, — И все -таки они ссорятся!!!
— И еще как! — радостно подтвердила я, прицеливаясь Матраскиной в другой глаз, — и все из-за некоторых, которые тырят чужие колготки! — и тут я получила в лоб.
— Вот-вот! — Матраскина меня поддержала, — тырят ЧУЖИЕ колготки!
И тут мы застыли в недоумении.
— Колготки… Колготки… Кто же взял колготки?…
Вопрос туманным табачным бубликом повис в атмосфере. Наша растерянность разрослась и заполнила мир вокруг. Мне стало жаль избитую Матраскину, а она, каясь, нежно целовала мою свежую шишку на лбу. В углу что-то смущенно захрюкало.
— Нахапетов!..
— А девочки ссорятся с мальчиками? — кровожадно спросила Матраскина, превращаясь в хищника и стерву…
За колготки она могла убить.
Пара слов о любви.
— Послушай, — Нахапетов, домашний и в очках «а-ля Черепаха Тортилла», вязал носки, — Послушай, что ты думаешь о любви?
— Не знаю, — пасьянс у меня не сходился.
— Нет. Я все понимаю. Но все-таки. Мысли может быть, какие-нибудь есть?
— Любовь, — утерла нос, — Слово хорошее, хоть и потасканное изрядно.
Погрузились в тягостные раздумья под стук Нахапетовских спиц и шлепанье карт по клеенке.
— А все-таки? — Нахапетов был неугомонен.
— Откуда мне знать? Спроси лучше у Матраскиной. Матраскина! — проорала я, — Матраскина!
— Между прочим, — Матраскина в фартуке и ножом в руке, была полна достоинства: она готовила «чего-нибудь пожрать»», — Между прочим, у меня имя есть.
Имя у Матраскиной и вправду было.
— Матраскина… шестьдесят семь, — запомнил петлю Нахапетов, — скажи нам, о бесподобная, что есть любовь?
— Любовь? Какая любовь? Какая, блин-компот, любовь? У меня котлеты горят!!!
Моя половая роль.
Готовили борщ.
— К вопросу о половых ролях, — ни с бухты-барахты вдруг, начала Матраскина, — Я в корне ни с кем не согласна, — она старательно пучила глаза сквозь выступившие слезы, она резала лук.
— С кем именно и по какому поводу? — Нахапетов пытался настругать морковку элегантной соломкой, но почему-то ничего не получалось.
— Морковь надо держать крепко, а не двумя пальчиками, — от лучной едкости у Матраскиной текли сопли, и вид ее был импозантен, — Со всеми. Вот ты, например, — и она ткнула в меня ножом.
— А я-то здесь причем?! — ловко увернувшись, перепугалась я.
— А при том… ты вот, кто?
— Я?! Это… я человек... девушка я.
— Да, нет, — отмахнулась Матраскина, чуть не выбив мне глаз, — Ты не девушка, ты лесбиянка: это обсуждению не подлежит! — наставительно шмыгнула носом, — Возникает вопрос: «КАКАЯ?!« — и она ловко смахнула лук на сковородку — обжаривать.
— Обыкновенная.
— Да, нет же! Нет! Буч ты или клава?
— Чего?! — и челюсть моя, отвалившись шлепнулась на пол.
— Вот, — победоносно заключила Матраскина, — Не знаешь… И, что особенно интересно, — она задумчиво попробовала бульончик, — Соли не хватает… Что особенно интересно — я тоже даже не представляю.
— Как это, — опешила я, роняя на пол ложку, — Не представляешь?!..
— Ой! Баба придет! — Матраскина заинтриговано заблестела очками.
— Главное, — некстати ляпнул вдруг Нахапетов, — Это что бы ногти всегда были вовремя обстрижены.
Перекур.
Сидя на скамейке, я пыталась заняться чем-нибудь содержательным, но ничего путного в голову не приходило. Пришлось курить. По дорожке несся столб пыли, я знала — это не цунами, не тайфун. Это неслась Матраскина. Она была грустна, бледна и изысканно развратна.
— Ну?… — и я засмотрелась на ее линию губ.
— и НИ-ЧЕ-ГО… ровным счетом — ее уголки упали куда-то ниже уровня земли, — Издеваются! — проорала она, — Шутят! И кто?! Взрослые же люди и как не стыдно?! — Матраскина вздохнула тяжко, — Потаскуха я, вот тебе крест, потаскуха!
— Матраскина, что за упаднические настроения? — нравится мне слово «упаднические», — Возьми себя в руки.
Матраскина затянулась моей сигаретой и туманно взглянула на меня.
— Лучше ты, возьми меня в свои.
Кухонные Посиделки.
Что может быть лучше, чем собраться теплой компанией, выпить и потрепаться о тетках? Пожалуй, разве что — пофлиртовать в этой компании. Вчетвером, я, Матраскина, Нахапетов и, конечно, Герда Радвейхите, мы сидели на кухне и элегантно потребляли. За окном стремительно вечерело, а Матраскина стремительно набиралась. Когда она доходила до кондиции, то бредила лишь об одном.
— А что, девочки, давайте целоваться! — при этом она не отрывала глаз от Радвейхите.
— На брудершафт? — Герда заглядываясь на Нахапетова, тот, испуганно натянув юбку до самого пола, стремительно переместился по направлению ко мне.
— Экой вы, — с укором произнесла гордая Герда, с ненавистью вглядываясь в мое лицо.
— Целоваться, девочки, целоваться! — Матраскина была пьяна и так хороша, что у меня засосало под ложечкой. Срочно надо было что-то делать — я вожделела Матраскину. Матраскина, похоже, моих эмоций не разделяла, упорно всматриваясь в бледное лицо Радвейхите. Радвейхите же не отрывала взора от Нахапетова, который смущался, терялся и откровенно страдал: на дрожащих, накладных ресницах его, виднелись робкие девичьи слезы.
— Какие вы, стервы, — разочарованно махнула рукой Матраскина.
— Я не стерва, — грустно сообщил заплаканный Нахапетов, — Я в печали.
У Нахапетова было разбито сердце.
И разбил его Маврикий Бабак.
Лирическое отступление о том, как Маврикий Бабак по-воду ходил.
Элегантно махая ведерком, Маврикий Бабак шел по воду. Придерживая одной рукой кокошник на курчавой, коротко стриженной негритянской голове и слегка повизгивая, он, задрав подол красного сарафана, склонился к темным водами Даугавы. Именно таким он и вошел в сердце Нахапетова. Именно таким он остался в нем. Навсегда.
— Ангел, — восхитился Нахапетов, — Ангел явился мне! Благословение снизошло на меня!
— Блядь! — сказал Ангел соскальзывая в пучину реки.
— Интересно, — подумал Нахапетов, — Ангелы умеют плавать?
Выяснить это так и не удалось. Зато доподлинно известно, что ангелы умеют весьма истерично тонуть: с визгами, брызгами и кругами спасения.
— Жаль кокошник, — отдышавшись, и придя в себя, сообщил Маврикий, — Неповторимая была вещь.
Элегантно закинув ногу на ногу, обнажив чернокожее бедро и кирзовый сапог 45 размера, низким и томным голосом спросил:
— Кто Вы, мой спаситель?
Нахапетов лишь потрясенно молчал, прислушиваясь к ощущениям души и низа живота.
— Ну, скажите хоть чего-нибудь! — игриво допытывался мокрый Бабак.
— Чего? — внезапно отупел Нахапетов.
— Ну, увлеките меня куда-нибудь, — капризно требовал Маврикий.
— Куда? — не понял Нахапетов.
— Ну, все, — решительно вставая обиделся Маврикий, — Куда катится мир? Я-то дура, обрадовалась! Опасность! Герой! Тьфу! — он отжал подол сарафана, — Тоже мне, джентльмен! — Маврикий вылил воду из сапог и, перекинув их через плечо, с песней «Зачем, вы, девушки, красивых любите?«, покинул растерянного Нахапетова.
— Дурак ты, Нахапетов, — сказала свалившаяся с луны, а потому пребольно ударившаяся, Матраскина, — Обидел даму!
— Дурак ты, Нахапетов, — устало сказала Матраскина, разливая остывший глинтвейн, — обидел даму!
Нахапетов лишь молчал, глотая слезы.
— На брудершафт! — корыстно гавкнула нечуткая Радвейхите.
— За любовь, девчонки! — Нахапетов залпом осушил стакан и рухнул под стол. Кажется, замертво.
Радвейхите изящно нас покинула и, посмотрев в мои невыразимые глаза, Матраскина постановила:
— Целоваться сегодня не будем!
Вот. Вот так всегда. Мне давно доподлинно известно: Жизнь говно, все люди — бляди!
Дилеммы Матраскиной.
Матраскина сидела на краю постели со смятыми простынями и мучилась:
— Прямо даже, не знаю, брить не ноги? Или не брить? — остро толкнула меня в бок, — Милая, скажи что ли? Посоветуй.
— Отстань Матраскина, я спать хочу, — в семь утра какие советы.
— Нет, ну надо какая наглость! — чистосердечно возмутилась Матраскина, — У твоей жены сегодня свидание, а ты ни оком, ни зубом! Возмутительно! — после бурной ночи Матраскину обуревала жажда деятельности, и она готова была горы свернуть, — Потрясающе воз-му-ти-те-ль-но! — проорала Матраскина над моей закутанной в одеяло головой и отправилась в ванную брить ноги.
Полчаса из ванной раздавались сдержанные ругательства, грохот обваливающегося тела и шлепанье босых ног по потолку. Затем, все подозрительно затихло.
— Вот, — Матраскина победоносно выставила белую, как сметана икру, — Вот он, результат долгих мук!
— Матраскина, — подперев голову кулаком, я смотрела на нее мокрую и близорукую, — Ты далека от пропорций Бельведера Аполлонского.
— Ха! — Матраскина сотряслась своим породистым телом, — Не это в женщине главное, — вкрадчиво пояснила она, — Главное в женщине, это обаяние и шарм…
Мда, уж чего, чего, а этого добра у Матраскиной предостаточно.
— Кроме того, — продолжала Матраскина, теряясь в поисках своих очков, — Наглость и напор! Бастионы ведь берут штурмом?! Блин… да где же…
— Посмотри на холодильнике, — посоветовала я и отвернулась к стенке. Спать.
Страшный сон Матраскиной.
— Боже, боже, боже-е-е!!! — проорало у меня над ухом, и я проснулась.
— Что, что случилось? — перепуганный Нахапетов ворвался в нашу спальню.
Матраскина, с глазами полными ужаса, бледным лицом, твердо сжатыми челюстями, мертвой хваткой вцепилась в мою грудь.
— Да, что стряслось? — я пыталась отцепить ее от себя.
— Представляете… Нет, вы представляете, — тихим, потрясенным голосом произнесла Матраскина, — Мне приснилось, что Радвейхите отдалась мне!
— Тьфу ты, я думал вселенская катастрофа, — и Нахапетов опять отправился спать.
— Господи, Матраскина, — один за другим я отдирала ее пальцы от своего изнеможенного бюста, — Ты же бредишь о ней днем и ночь. Днем и ночью, — последний палец Матраскиной упорно не желал расставаться со мной, — Ты же только и думаешь, как бы трахнуть ее, — сопротивляющийся палец Матраскиной стремительно менял цвет от темно-синего до пурпурно-фиолетового, но бастионов своих не сдавал.
— Во-первых, не трахнуть, а соблазнить, — Матраскина была предельно серьезна, — А во-вторых: я совсем не хочу, чтоб она соблазнялась.
— Как это? — опешила я, потеряв контроль над пальцами Матраскиной, и они вновь проворно прилипли ко мне.
— А так. Должны же быть в жизни недостижимые вершины. Чтобы было к чему стремиться!
— Матраскина, ты не заболела? У тебя жар? Ты бредишь?
— Нет, — руки Матраскиной печально опустились, и я вздохнула спокойно, — Нет, я здорова как никогда. Просто это очень грустно, когда ты легко и просто спишь со всеми. Со всеми! Это банально, привычно и неинтересно, — Матраскина грустно вздохнула, — Нет интриги, новизны. Нет волнительности!
— Матраскина, — я была потрясена до глубины души, — Матраскина, да ты романтик!
— Да, — грустная слеза скатилась с гладкой щеки Матраскиной, — Наверное, я старею.
— Если Радвейхите все-таки отдастся тебе — твердо пообещала я, кладя ее руки обратно на свою грудь, — Я ее убью! Честное благородное слово!
— Спасибо, — прониклась Матраскина, — Я всегда знала, что только ты меня понимаешь.
Вот так вот иногда узнаешь, что мир еще не совсем скурвился.
Лото без Матраскиной.
Команда японских трансвеститов – баскетболистов испуганно прижалась к парапету Троицкого моста, пытаясь выдержать полный негодования и горечи взгляд разгневанной Матраскиной.
— Что вы с ними делаете, Герда? — и она метнула на них мстительный взгляд, — Что?!…
Герда лишь молчала, затягиваясь тонкими сигаретами.
— Это же пародия какая-то… издевательство! Мне, как лесбиянке, обидно за всех женщин мира! Тьфу!!!
— Успокойся, Матраскина, — Нахапетов отрепетировано краснел и дрожал ресницами, — Не порть мою репутацию.
— А она у тебя была?!
— Блядь, Матраскина, — терпение мое истощилось, — Оставь педерастов в покое, чего привязалась-то?!
— И ты, — Матраскина саркастично сощурившись посмотрела на меня, — И ты туда же! Педофилка.
— Педофилка — это которая детей любит, — сквозь зубы прошипел Нахапетов и мило заулыбался тощему японцу с большими зубами, — А это трансвеститы…
— А мне насрать, кто они там, — разъярилась Матраскина, — Они не имеют ни какого морального права ходить в юбках! Не имеют!
— Это не юбки, это кимоно — устало пояснила я, — Традиционная японская одежда.
— Женская! Женская одежда.
— Она у них бесполая, — Нахапетов извлек из ридикюля пудреницу и собирался в нее уставиться, — По-моему. Хотя, может быть, я и вру.
— Герда! — Матраскина зло и умоляюще уставилась на Радвейхите, — Вы-то хоть скажите чего-нибудь?!
Герда выкинула докуренную сигарету изо рта, и отняв у Нахапетова пудру, отправилась ободрять перепуганных Матраскиной баскетболистов.
— Вот ведь, — прошипела Матраскина, — Как дивная лесби, так ее не колышет, а как мужик в юбке, так вышагивает павой! Тьфу, аж зло берет, — и она в гневе ударила кулаком по перилам моста.
— Сознайся Матраскина, ты ревнуешь, — Нахапетов стеснительно улыбнулся, поправляя модный шарфик, — Ты ревну-у-у-уешь, Матраскина.
— Я не ревную, — взъерошилась она, — Я просто не понимаю! Не понимаю я!!! Объясните!!
— Чего тут объяснять, Матраскина, просто Радвейхите действительно не твоего поля ягода, — я устала и хотела курить.
Удалившиеся японцы восхищенно цокали языками и семеня мелкими шажочками, фотографировали Герду с разных ракурсов.
— Полюбуйтесь, — Матраскина ткнула в них пальцем, — Стадо блядищ!…
— Матраскина, — потрясся вдруг Нахапетов, — Да ты хочешь на сеновал?!
— Это, между прочим, вполне естественное желание, — обиделась Матраскина и попробовала поприжиматься ко мне.
— Я пас, — поспешно буркнула я, отстраняясь, — У меня сегодня климакс. Глубокий.
Нахапетов хрюкнул в шарфик и торопливо отвернулся.
— Что?.. Что?!.. Как это?.. — Матраскина так растерялась, что мне стало ее немного жаль.
— Ну, это только на сегодня, — уверила я ее, делая честное лицо, — Правда-правда.
И небо почему-то сделалось удивительно голубым и высоким.
— Ну, — вовремя встрял Нахапетов, — Мы пойдем?! Нам пора… это... в библиотеку.
— Да-а-а-а… — совершенно искренне подтвердила я, — В библиотеку. В эту... в театральную.
— Мы скоро, — заверили мы Матраскину, и чмокнув ее на прощанье — испарились.
— Славно, что Матраса нет, — Нахапетов поставил бочку на квадратик, — Весь кайф бы сломала. Язва, — мы обожали лото и периодически сбегали в Дворец Пионеров — поиграть.
— Бинго!!! — победоносно проорала я, мучительно осознавая, что лежа сейчас в темной и широкой постели Матраскина тихо и беспомощно плачет. Не от обиды. От одиночества.
Гений Нахапетова.
— Трындец, — нараспев нежно пропел Нахапетов, наблюдая за расползающейся стрелкой на колготках.
Нахапетов был гением. Об этом знали все, даже Матраскина. В чем именно заключалась его гениальность — никто толком сказать не мог.
— Главное, — мудро изрекала Матраскина, старательно выщипывая брови, — Это всеобщее осознание твоей неординарности, а в чем именно она заключается, дело десятое, — и она зло выдернула непокорную бровинку, — Понимаешь, Нахапетов, необычность, это двигатель успеха.
Но дело-то было не в необычности. И даже не в двигателях. Просто Нахапетов пропадал. Как личность и мужчина.
— Отчего мне не везет в любви? — сетовал Нахапетов, кидаясь в омут очередной интриги, — попой чувствую, — Все кончится плохо, поверьте, попой! — и он многозначительно поднимал к небу палец.
— Не отчаивайся, мой друг. Уныние, это первый признак проигрыша, — Матраскина была настроена более чем оптимистично, — Будет и на нашей улице праздник!
— Легко тебе говорить, — сокрушался Нахапетов и отправлялся наводить марафет, — А у меня старость на горизонте резвится. Что я буду делать через пару-то лет?
— То же что и сейчас, чего-нибудь чувствовать попой.
— Точнее, кого-нибудь, — хрюкнула я неприлично.
— Господи, какая, все-таки, ты еще девочка, — задумчиво молвила Матраскина, в очередной раз стремительно лишая меня невинности.
Не везет нам в карты, повезет в
— Бросьте, батенька, бросьте… — Матраскина строго взглянула поверх карт, — Шулеров не терпим.
— Шулеров бьем, — подтвердила я, натягивая майку до самых пят.
Играли как обычно — на раздевание. Нахапетов, наглый и довольный словно кот, натрескавшийся дармовой сметаны, поправил галстук, сдул не существующую пылинку с отпаренного пиджака и элегантным движением выложил карту.
— Нахапетов сволочь, сволочь, сволочь! — скороговоркой ругнулась я, стягивая последнее, что осталось — майку, торопливо кутаясь в простыню.
— Ха! — яростная Матраскина с вызовом сдернула с ноги фиолетовый, в черный горох, носок, — Эротика-стритиз, дамы и господа! — и она зашвырнула его на люстру, (где, кстати, он и
висит по сей день).
— Продолжаем?
— Сдавай!
— Я пас, — мне было грустно, — Мне больше нечего снимать.
— Действительно, нечего, — Матраскина с Нахапетовым задумались на мгновенье.
— Можешь, — Нахапетов был сегодня добрый, — Надеть мой гидрокостюм, и мы разденем тебя заново!
— Отличная идея, — Матраскина была довольна, — Я всегда говорила, что маска тебе идет!
— Да, — я была полна достоинства, — Она прекрасно подчеркивает овал моего лица.
— Продолжаем?
— Сдавай.
Играть в маске было довольно неудобно — запотевало стекло, да и дышать было тяжеловато, так как Матраскина постоянно прятала в мою трубку крапленые карты.
— Раздевайте скорее! — взмолилась я, — А то помру аквалангистом!…
— Терпение, мой друг, терпение, — Нахапетов был спокоен и аристократичен, — От чего-то, Вам постоянно в карты не везет? — и он изогнул бровь дугой.
— Зато, — с достоинством произнесла голая Матраскина, — Нам везет в любви!
И подхватив меня на руки, оправилась в спальню. Брать реванш.
Третий лишний.
Нас повязали неожиданно.
— Бля!.. Уходим, уходим огородами, — но шухер запоздал, и нас обложили.
Менты нагрянули и почему-то запихнули нас в одну смирительную рубаху. Что разозлило Нахапетова чрезвычайно:
— Я человек, — орал он, вырываясь из цепких ментовских рук, — Это, заметьте, звучит гордо!!!
Менты послушали, послушали, и им надоело. Зубы Нахапетова тихо хрумкнули и вывалились мелкой крошкой на асфальт. Больше он не разговаривал. Интеллигентность Матраскиной тоже не заставила себя долго ждать:
— Господа, господа, — лягаясь, частила она, — Господа, вы ведете себя дурно! Господа, вашу мать!
Бить Матраскину в лицо менты постеснялись, девушка все — таки, но ее так похлопали ниже пояса, что Матраскина прибалдев, лишилась дара речи. Нас погрузили в вонючую колымагу, где мы и ехали мордой в пол. Нахапетов оплакивал свои выбитые коренные, а Матраскина потихоньку приходила в себя от пережитого оргазма. Удивительно седой и спокойный дядька — доктор, с внешностью пупса до революционных времен, осмотрев глазные яблоки и вывороченные веки, радостно поздравил:
— Старая добрая классика! Раздвоение личности!
Я, забившись тихой мышью, затихла в где-то в углу. Нахапетов с Матраскиной удивленно переглянулись, им явно кого не хватало.
— Хотя, постойте, постойте, — профессор-пупс, внимательно всматриваясь, наклонился к моему лицу, — Это что за номер? Третий? Боже мой, — ошарашено прокудахтал он, — Третий!
Радвейхите с мерзкой улыбкой тихо шхерилась за спины медработников.
— Четвертый!.. — поправила я профессора, и моя рука тренированно вошла санитару в пах, драки с Матраскиной не прошли бесследно.
— Держите личность! Уходит, уходит, собака! — взвыл профессор, но было поздно.
Виртуозно раскидав бледных медиков, я стремительно удалялась по гулкому больничному коридору, тяжелыми ботинками выбивая прощальную морзянку.
Сквозь толстую больничную решетку вслед за мной тянулись тоскливые взоры Нахапетова и Матраскиной, удивительным образом умещавшиеся на одном, таком родном лице.
На нем крепла уверенность и злость:
— Наши на свободе! Ну, ничего, мы еще повоюем!
А на углу, все так же гордо, стояла непоколебимая Герда.
Санкт-Петербург - Рига, 2001 г.
