К вопросу об антисемитизме: до 16 лет я была уверена в том, что «жид» — это жадный человек. Не более. От слова «жидится», то бишь — жадничает. Район в котором я проживала свое советское детство был несколько странен: смесь коммуналок и домов с отличными двухэтажными квартирами с персональными входами. В провонявших кирзачами коммуналках жили дети прачек, рабочих машиностоительного завода и маляров. Дети курили беломор и строили планы добычи пива.
В отдельных квартирах обитали дети инженеров ядерного института. Секретной организации. Белой кости, так сказать, советской интеллигенции. Эти дети гуляли во дворе с бабушками, тетями и нянями, либо брели мимо со скрипкой подмышкой, грустно загребая ногами поглядывали в нашу сторону. Старшие им с нами водится не велели. У нас же они не вызывали ничего кроме циничного скептицизма, замешанного на некоей детской зависти — нам была знакома жвачка только со вкусом апельсина, им — разноцветные надувалки со вкладышами. Мы наливали в бутылки квас и мечтали, что это пепси. Дети из отдельных квартир переодически пили кока-колу и что более ужасно — выбрасывали от под нее бутылки. За это святотатство и были пизжены регулярно.
Каждый раз когда «пижон» был бит, он не терпел стойко, не стискивал зубы, чтобы не заплакать, не вытирал угрюмо сопли, не говорил примерительно: «Да, ладно, ребята, я же свой...», а бежал жаловаться маме, папе, или бабушке. То что называется «докладывался» и за это, за это — пижоны также были пизжены. С еще большим азартом.
Зимой во дворе заливали каток, и пацаны постарше в раздолбанных, разваливаюшихся, перевязанных веревками канадках и мелкотня без коньков, в валенках, выставив вместо ворот деревянные ящики из ближайшего винного, с азартом гоняли в хоккей. Пижоны в модных коньках, если и решались подойти ближе, то мерзли в сугробах. Их «сшибали» со льда. Ибо нечего. Ибо ходят они в ЦПКиО на большой каток с большими лампами как на стадионе — вот и пускай ходят дальше. Нечего тут в фигурках... Но в душе, конечно, было жутко интересно, как это — гладкий ровный лед, на котором все катаются совсем как взрослые — чинно и по кругу? В общем нам был интересен мир пижонов, а тем был интересен наш мир: вылазки на свалку завода «Красный Скороход» в поисках бракованных галош и изуродованных банных шлепанцев, путешествия на трамвае «до самого кольца», где заканчивался город и тихая гавань Лахты манила огнями редких яхт. Но виду, конечно, никто не подавал.
Мы пахли общей кухней и соляркой трактора дяди Саши, которого потом на ремне от брюк, пьяным, повесила на батерее жена. Воспитанные дети пахли кипяченным молоком, свежими пряниками и загадочным словом «форшмак». Видимо, ругательным. Несмотря на столь серьезное расслоение, все мы дружно ходили сперва в одни ясли, потом в один сад, затем в одну школу, которая была подшефной у Атомного Иститута. Дружно — это сказано довольно приблизительно, потому как на класс в тридцать лиц учеников, только два или три персонажа приходились из «простых» семей. Они давались, что называется «в нагрузку». В нашем классе, где список учеников открывала Ансбахер, а заканчивал Яцкер, звучало три сугубо русских фамилии. Моя, Эльвиры Драгиной и Димки Пихеева.
Драгина была из неполной семьи. Ее мама работала дворником и видимо, крепко пила. Лицо ее было всегда красным и лоснящимся словно наливное яблоко, прокуренный луженый голос и загадочное:
— Элька, япона-матрена, я тя для чего рожала???
Для чего она рожала Эльку никто не знал. Сама Эльвира также затруднялась ответить на этот вопрос. Нет, трудным подростком она не была, скорее — прирожденной блядью. Еще с детского сада. Такому в школах не учат, это генетическое. Она выросла в высокую, статную блондинку, крупной кости, широкоскулую. При взгляде на нее ассоциации вызывались исключительно с лошадьми. Особенно — когда она смеялась, широко разевая рот, являя миру крупные, белые зубы с щербинкой. Настоящий признак породы истинной дочери дворничихи. А смеялась она часто доводя до нервной дрожи наш тихий, камерный педагогический состав седых матрон.
Пихеев тоже был из неполной семьи. И мама его, что примечательно, была заведующей универсамом. Красивая, работящая русская баба, такая... из разряда Нонны Мордюковой. С вечно усталым лицом, вечно занятая, она мало занималась воспитанием сына, и сын целыми днями болтался «на скамейке». Переросток, жертва раннего и бурного полового созревания, сидя за партой, он подмигивал игриво Драгиной и кричал стоящему у доски пентюху:
— Добровольский! Нос вытри! Нет, ты достань платок... — Добровольский покорно доставал — Да-а-а... и высморкайся!
— Могно я гыйду, Гаиса Мигайловна? — пуская носом пузыри, гайморитно гундосил Добровольский заливаясь краской, — Мне необгодимо... необгодимо...
— Гадимо! Гадимо! — ржал Пихеев и Драгина прыскала, прикрывая ладошкой смех. В одной книжке она вычитала, что это признак хорошего тона, я же подозревала, что она стеснялась щербатого рта.
— Иди... — махала историчка на тетерю Добровольского рукой, — А ты, Пихееев, веди себя приличнее.
— Да ладно... — ржал Пихеев и опять подмигивал Драгиной, — Че вы мне сделаете-то?
И правда. Сделать она ничего не могла — весь педсостав от директора до завуча снабжались у его матери дефицитными капроновыми чулками. Раиса Михайловна колготок не носила, носила джинсы(!!!), тайно курила на перемене и приезжала в школу на белой волге. За это она мне нравилась особенно. Близость к автомобилям всегда меня волновала. А еще у Раисы Михайловны росли усы. Не такие, конечно, как у Чапаева или бабушки Аньки Вовровской (во время блокады она побрила, сварила и съела шубу, поэтому они у нее и выросли), но все же, все же.
А еще у нас была Рима Ниязова — ребенок хлопковых полей из дружественное чучмекской республики. Не помню какой. Рима мечтала быть принцессой. На полном серьезе. Она с трудом говорила по-русски и изъяснялась исключительно при помощи рисунков. С принцессами. Принцессами злыми, добрыми, блондинками, брюнетками, но всегда стройными и на каблуках. Увлечение ее никто не разделял. Драгина просто-таки высасывала все внимание пубертатных мальчиков, потому что другие девочки из нашего класса становится женщинами не спешили. Не смотря на то, что у них уже и грудь выросла и возраст вроде бы для школьных романов соответствующий — ничего вдохноляющего пацаны в них не находили. Поправив на носу очки, наши девочки либо торопились на сольфеджио, либо задумчиво переплетая косу, обсуждали вопросы морали в романах Вальтера Скотта.
Надо сказать, что некоторое время, ровно до тех пор, пока в лексикон Эльвочки плотно не вошло заветное слово «достаток», она мало интересовалась страданиями худого и ушастого Ильи Бага или подношениями более практичного Максима Капитанского, который подкармливал даму своего сердца пирожками с капустой на переменах. Девичье сердце Драгиной, признаться, мало волновал даже хулиган Пихеев. По ее женскому пониманию — возрастом он не вышел. Драгина была беззаветно влюблена в голубоглазого и кряжистого детдомовца из старших классов. Детдомовцев тоже давали «в нагрузку», они были еще больше уважаемы, чем уличные хулиганы. На переменах, в женском туалете, она подкрашивала губы перламутровой помадой, и поправляла капроновые калготки, поставив ногу на край раковины.
— Здесь люди моют руки! — возмущалась длинноносая и сутулая Михайловская. Драгина с высокомерным молчанием смеривала ее пронзительным вглядом, взор ее задерживался на собравшихся на коленях сползших хлопчатобумажных колготках. Факту, по мнению Драгиной, позорному. Взгляд ее был мучительно долог, но углубленная во французскую революцию Михайловская, сосредоточенно мылила руки не обращая на надменную Элю ровным счетом никакого внимания. Ее волновала только судьба Марата и ничего кроме. Так Драгина вынесла для себя первый урок: Не всякая женщина видит в ней соперницу. И причем — более удачливую.
С легким разочарованием она звала меня:
— Пошли в столовку, хлеба сопрем?
Но мне было некогда. На переменах я стояла на стрёме у исторички, Раисы Михайловны, когда она пыталась втихаря покурить за школой, предупреждая о приближении завуча или директора школы.
В душе моей буйным цветом цвел цветок первой половозрелой любви.
***
Раиса Михайловна свалилась к нам как снег на голову. Это было на уроке истории, я как раз доводила до белого каления нашу прыщавую учительницу с незапоминающимся лицом — обсуждала с Драгиной степень беременности педагога:
— Третий месяц... — прикрывая рот ладонью, уверенно говорила Драгина, — Третий, зуб даю, просто живот небольшой.
— Да нет... — сомневалась я, старательно всматриваясь в просторную кофточку педагогини, — Четвертый... или пятый...
Училка косилась, страдала, но молчала. Вообще, педагоги нас побаивались: Драгина неплохо умела махать ломом, научилась помогая маме по утрам расчищать снег. А я зарабатывала свои первые деньги, за рубль рисуя безруким одноклассникам контрольные по черчению. Но причина, конечно, была не в этом. Причина была в том, что мы самим фактом своего существования подрывали их представления о добре и зле.
— Ну... как ты можешь быть... — ловила меня на перемене тетенька по труду. Женский труд с приготовлением обедов и вышиванием я игнорировала. Сбегала на мужской, где училась ловко выпиливать лобзиком, или сколачивать табуретки, — ...Как ты можешь быть... — она не могла найти слов и с горечью выплевывала, — ТАКОЙ???
— Отпустите... — тут же принималась приплясывать на месте я, — ...меня...
— Ну КАК??? — настраивалась на долгую беседу учителка, и я тут же применяла излюбленный способ избежать мозгоебства:
— ...очень писать хочется!
Срабатывало всегда безотказно. Жаль, что сейчас этот номер не проходит. Я проверяла. Два раза.
Так вот, мы спорили с Драгиной до посинения, и уже срочно был необходим судья. Пихеев не подходил по половому признаку — он ничего не смыслил в беременностях. Девчонки до сих пор считали что детей находят в капусте, хотя у половины класса на горизонте маячили первые менструации. Мальчики, те еще огородники, они даже не предполагали, какую роль в половом процессе эта пресловутая капуста выполняла. Спасла положение Ниязова. Она ловко нарисовала принцессу месяце примерно на седьмом беременности.
— Ты ду-у-у-у-маешь? — поразились мы.
Ниязова энергично закивала головой. Там, у нее на родине, в аулах чучмекской республики, отлично знали толк в животах. У самой Ниязовой было то ли семь, то ли девять братьев и сестер. И тут из меня, от потрясения, вырвалось слово неприличного содержания. Довольно громко. Ну, не так, чтобы прооралось, но первые четыре буквы прозвучали вполне отчетливо. Мне показалось на мгновение, что половина класса упала в обморок. И еще, что вторая половина, преимущественно мужская, слышит это слово впервые и, судя по их ловкому развороту в мою сторону, испытывает к нему какой-то фантастический интерес. Как у детей к горящим спичкам. Слово было:
— Пизд... — тут я опомнилась и тише закончила, — ...ец.
И честно, это не было нарочно.
— Я больше не могу так! — истерично прокричала историчка и ринулась в атаку. Под влиянием встречных воздушных потоков полы ее широкой кофточки плотно облегли живот, и, взлетая за ухо к потолку, я успела-таки промаяковать Ниязовой, что она была права — месяц и в самом деле был седьмой, — К директору!
Я, конечно, не боялась быть из школы исключенной, как не боялась и вызова родителей. Меня смущал лишь сам вид директора. В моем уме никак не могло уложиться, как взрослая тетя, почти что бабушка, может ходить в настолько коротких юбках? Ведь бабушки не ходят в коротких юбках! «Бабушке» на тот момент было лет 45-ть, у нее были редкой красоты ноги, которые скрывать грех — этого тогда я еще не понимала. И, конечно, это очень больно — когда за уши. Нежное же место.
— Я буду требовать извинений! — кричал беременный педагог.
— Не имеете права, — кряхтела я, — Имею право говорить то, что думаю...
— Ну... — раздался низкий и насмешливый голос от двери, — О правах мы еще порассуждаем, а... наша свобода, я надеюсь, войдет в учебники.
Это была она.
Ну как ее было не полюбить с первого взгляда?
Совершенно невозможно.
— За что висим? — поинтересовалась она у меня.
— За беременность... — пропыхтела я и покосилась на училку. Та, отпустив ухо, не стала уточнять, что на самом деле, за «пиздец».
Меня «разбирали» потом, конечно, в учительской. Я краснела и немного смущалась, что вот перед этой новой и такой необыкновенной, — «У нее две сережки в одном ухе! Представляете?!», — женщиной меня так отчаянно стыдят. Она пришла к нам сразу после пединститута. Вместо этой, беременной, которая уходила в декрет. Была умна, весела, цинична, скептична, обаятельна, у нее был большой красивый рот, хороший размер груди, и она умела превращать жизнь в увлекательное переживание — все эти качества волнуют меня в женщинах и поныне. Да, и еще у нее была короткая стижка.
— Что, — спросила она поймав меня на перемене, — Хулиганы на селе водятся? — вообще же, конечно, не случайно — я вторую неделю отиралась возле ее кабинета. Он манил меня к себе необъяснимой тягой.
— Это ваша волга? — моргнув, поинтересовалась в ответ я, — Сами водите?
— Вожу, — ответила она и улыбнулась, — Покатать?
Ха! Где это видано, что бы меня, тертого перца, какая-то там тетка из мажорного дома (да, да, у нее тоже была квартира с отдельным входом. В соседнем дворе. Я быстро навела у наших справки где она проживает) купила с потрохами за «покататься»?!! Ну уж нет.
— Меня дядя Вася на самосвале катает, — с многозначительным достоинством ответила я, — На «татре».
— Ну да... — согласилась она, — Куда уж мне против татры-то... А что, у хулиганов сигареты есть?
Вот тут, вот тут — надо было быть осторожней. Тут уж либо пан, либо пропал: либо ты обладаешь компроматом на педагога и состоишь с ним в сговоре (а как приятно состоять в сговоре с объектом увлечения, когда влюблен! Это ведь совсем другой, более интимный уровень общения), либо в случае «развода» — за ухо и к директору. Женщины тогда не курили, а если и курили, то редко, и пагубную привычку свою тщательно скрывали.
— ...А что?.. — помолчав серьезно поинтересовалась я.
— Тут такое дело. Требуется помощь. Ты можешь мне помочь?
— Вам с фильтром... — вальяжно поинтересовалась я, — Или без?
Через пятнадцать минут она жадно курила в укромном уголке за школой, который я ей показала, улыбалась, затягивалась и обещала:
— С меня чай! С вареньем! Ты любишь варенье?
— Что я... — бурчала я, — Маленькая что ли...
— Ну, а что ты любишь?
— Баб... — мечтательно закрывала я глаза, — Ромовых баб.
***
В тот вечер случилась революция.
— Не хочу больше ходить в платьях, — сообщила я матери.
— Не ходи... — пожала плечами в ответ она.
— И в школу!
— Нет, ну в школу нельзя... Доченька, — и она упокаивающе погладила меня по голове, — В школе школьная форма, понимаешь?..
— Да. Понимаю. Хочу форму вон как у брата! С погонами!
— И с каской? — весело заерничал было отец, но взглянув на мое серьезное лицо, осекся. Корчить суровые ебальники я всегда умела, — Понимаешь, — вздохнул он, — Дело обстоит так, что девочкам нельзя носить одежду мальчиков.
— Почему?
— Потому что — приличия, — и уткнулся в газету «Советская Россия».
Приличия меня категорически не устраивали! «Да что стряслось?» — допытывалась мать, но я лишь сопела, пыхтела, хмурила брови и думала о том, что это ведь совершенно невозможно появляться перед ней — и в дурацком коричневом платье! Да еще и с фартуком! Положение было катастрофическим, надо было что-то предпринимать в этом направлении.
— Пойди-ка сюда... — поманила меня классная, — Это что такое? — я красовалась в прекрасном черном комбинезоне, моей большой гордости, доставшемся мне от старшего брата. Я называла его «танкисткий», — А форма где?
— Сожгла... — вздохнув и изобразив раскаяние сообщила я.
— Как???
— Утюгом... Вот такая дыра! — с видом бывалого рыбака развела в стороны руки, — Ага.
— Ладно, иди.
Знала бы она, что я сожгла ее и не раз, старательно выжигая дырку побольше. И на фартуке тоже. И на столе, на котором гладила.
— Это называется, — сообщил мне брат, принюхиваясь к запаху гари, — Членовредительство.
Что и говорить, я была готова повредить не только член, но также и все ленточки для бантов в доме, и даже свести всех пчелок со своего ранца — лишь бы поразить в самое сердце Раису Михайловну. С ранцем дело обстояло просто: я запихала его на полку и позаимствовала у братца его прежнюю «взрослую» сумку через плечо. Нарисованные на ней парусник и мужественный моряк в бескорзырке вполне удовлетворяли моему художественному вкусу. Но был один раздражающий факт, который не снимешь и на полку не положишь — растущая не по дням, а по часам юная грудь. Настоящая. Женская.
«Ну что это за кавалер с сиськами?» — мучилась я вечерами с подозрением рассматривая себя голую в зеркало.
— Растет девочка... — качая головой умилялась мама.
— Растет... — мстительно соглашалась с ней я и с ужасом припоминала, что кроме груди, мне, как кавалеру, полагался еще и бюстгалтер. Это выбивало меня из колеи окончательно. Мне совершенно определенно было ясно, что в лифчике я никак не добьюсь благосклонности моей дамы сердца. Я впала в хандру, и даже тот факт, что родительский совет, посовещавшись, решил выделить денег на покупку мне новой школьной формы, не смог возмутить моего равнодушия. Проблемы гардероба меркнут по сравнению с настоящей трагедией.
— Вот что, — сказала мне Драгина, как-то раз поймав в спортивном зале, где я грустила раскачиваясь на канате под потолком, — Сейчас мы пойдем с тобой в аптеку.
— Зачем? — невесело поинтересовалась я. На гематоген денег не было, а еще зачем туда ходить?
— Покупать гондоны! — тряхнув в кармане мелочью важно сообщила Элька, и я рухнула с высоты на маты. От неожиданности.
— Ух, ты! — идея и в самом деле более чем заманчивая.
Во-первых, я узнаю, наконец, что это такое. Во-вторых... ну, в общем-то, на этом причины и заканчивались. Около аптеки, которая находилась в соседнем со школой здании, Элька замялась, застеснялась, заробела, испугалась и сконфузилась. Проще говоря — «зассала».
— Сходишь, а?
И я смело отправилась.
— Дайте мне пачку гондонов, — решительно сыпанула я мелочь в окошко кассы. Произошло некоторое замешательство. Видимо, кассирша не могла принять решение: то ли отказать мне сразу, то ли поинтересоваться зачем они мне нужны. Я, между делом, быстро произвела в уме некоторые расчеты и добавила, — И пачку аскорбиновой кислоты.
— Зачем? — наконец решилась кассирша.
— Как зачем? — басовито удивилась я: как это работник аптеки может не знать, как едят аскорбиновую кислоту, — Известное дело...
— Известное, что известное, ну а ты-то, ты-то куда их... — тут она помолчала подбирая слово и, наконец, выродила, — ...применяешь?
— Как куда... — еще больше удивилась я, — В рот и применяю.
Ну, в общем, опять за ухо и к директору. И опять «разбирали» в учительской, и было немного стыдно и еще обидно, что Драгина сбежала.
— Ну зачем тебе? — устало спрашивала классная не поднимая на меня глаз. У нее вообще не было сил на меня смотреть. Давно. Героическая женщина. Памятник ей, — Зачем?
— Посмотреть... — гундосила я, сдерживая злые слезы, — Что? Нельзя?
— Я давно говорю, — заметила Раиса Михайловна, — Детям необходима валеология!
— Ремень некоторым детям необходим, — подала голос наш завуч, страшная старая женщина с зычным голосом по прозвищу Простокваша, — А не валеология.
— Ну, — также устало поинтересовалась моя классная, — Что ты нам еще скажешь?
— По утрам около школы отирается эксбиционист.
Повисла такая пауза, что я испугалась, что ляпнула что-то не то, и поспешила исправить ситуацию:
— Давно отирается. Неделю где-то.
— КТО??? — не поняла старая страшная женщина, а классная руководительница смотрела на меня во все глаза.
— Эксбиционист... — пояснила я слегка расстеряно.
— Кто это? — беспомощно заоборочивалась на коллег Простокваша, а директор школы, до этого безучастно сидевшая в уголке и созерцавшая свои ноги, как-то слегка спала с лица. В общем, ее можно было понять — на стенах нашего учреждения красовалась табличка с пометкой об образцовости учебного заведения.
— Я вам потом объясню, — решительно разрулила ситуацию Раиса Михайловна, — А ты, деточка, иди погуляй пока... — и она легко подтолкнула меня к двери.
Под дверью с той стороны отиралась Драгина с виноватым лицом.
— Пойдем, — и она протянула мне листок бумаги, на котором разбитная принцесса отчаянно дымила беломором, — Ниязова познакомилась с чучмеками из стройбата, и они зовут нас на детскую площадку.
— Зачем? — мрачно поинтересовалась я. После истории с гондонами Драгина была в опале.
— Не знаю, — пожала плечами Драгина и протянула другой рисунок. Разбитная принцесса докурила беломор и теперь энергично смеялась, оскалив зубы в плотоядной улыбке, — Но видимо — будет весело.
— Пошли, — махнула рукой я.
Мне тоже хотелось энергично посмеяться.
Однако не получилось. От травы (а это была она) разболелась голова, першило в горле, а радости не было никакой. Ниязова, ловко пыхая косяком, лепетала по чучмекски, хохотливая Драгина сидела на коленях черноголового парнишки в промасленной робе, а я отчаянно скучала и томилась какими-то теплыми загадочными переживаниями.
— Ну вас, — махнула я рукой и отправилась обратно в школу. У меня, в конце-концов, не был окончен еще разбор полетов.
— Тебя педсовет ищет, — озабоченно прошуршала мне в ухо Михайловская и прищурилась, — Тебя наверное исключат?
— Во, видала?- и я показала ей кукиш, — Не дождетесь.
— Фи! — скуксилась она и открыла передо мной дверь учительской. Она была абсолютно пуста, если не считать Раисы Михайловны, которая курила у раскрытого окна. Видимо, на волне ужасных волнений сегодняшнего дня, она под шумок отвоевала себе право не шхериться, как девочка, с сигаретой по углам.
Я вошла и от осознания интимности ситуации — только я и только она в этой пустой комнате — у меня отчаянно забилось сердце.
— Ну, — сказала она и выбросила окурок в открытое окно, — Кажется, нам надо поговорить, — и она обернулась ко мне, — Ты так не думаешь?
А я думала только о том, что у меня, похоже, отнялся язык.
— И какие еще слова ты знаешь? — улыбнулась историчка, но я лишь нахохлилась в ответ, не поддаваясь на ее кокетство.
— Отоларинголог, — пробурчала я.
— Я серьезно. Понимаешь, у этого человека, о котором ты говорила...
— Эксбициониста?
— Да. У эксгибициониста. У него нарушения психики, понимаешь? Ему надо, чтобы...
— Все видели его голым. Я знаю. Я в книжке читала.
Она помолчала, потом подняла брови:
— И о чем ты еще в книжке читала?
— Так... разные вещи, — я помолчала, — Он на грузовике приезжает. Номер грузовика 42-58. Если сложить, то в сумме сто. Буквы не помню.
— Ты ведь понимаешь, что необходимо обратиться в милицию, ведь кругом же дети, он может повредить им психику.
— Угу... — пожимала плечами я, не находя ничего из ряда вон выходящего в голом дядьке. Ну, подумаешь! У нас вон слесарь дядя Коля каждый раз как напьется — бегает по коридору голый. Мама говорит, что у него белочка. Но никой Бэллочки, я в квартире ни разу не видела.
— Поздно уже, — на улице и правда смеркалось, — Проводишь меня домой?
— Что вы боитесь? — снисходительно отозвалась я, — Он только утром приезжает...
— Так проводишь? — и она улыбнулась, кладя мне руку на плечо.
— Конечно, провожу, — важно ответила я и в развалочку отправилась в гардероб. За пальто.
***
Время, как это принято говорить, бежало незаметно. Я тихо росла, опережая на голову не только девчонок, но и всех парней в классе. Уже путали с молодым человеком и девушки игриво косились в метро. В общем, развивалась повсеместно. Носила роскошные джинсы и не менее роскошные финские кроссовки, которые выменял у пьяного финского дальнобойщика на блок «Беломора». Дальнобойщик, которого мы нашли в парке спящим на заснеженных каруселях, мутноглазо вылупился на наши папиросы и пробурчал удивленно:
— Хеш? — мы дали ему курнуть, — Хеш, хеш! — радостно закивал он головой. Беломор снес слабую финскую башку.
— Ишь, — удивился Пихеев прижимая к себе тонконогую и худющую девчонки из детдомовских, на год младше, но о жизни знающей на десять лет вперед, — Нравится ему, уроду.
— Думает, что трава, что ли? — удивилась Драгина, и Ниязова собиралась было набросать живописный, выполненный в духе соцреализма рисунок на тему: «Принцесса, вкалывающая на заводе по фабричной расфасовке анаши», но передумала. Слишком грандиозное получалось полотно. Регулярно связываясь со своими чучмекскими родственниками на предмет поторговать растительно-курительными дарами жаркого края, наша хлопковая подруга потихоньку приближалась к своей заветной цели. Еще немного, и ей уже не нужен будет ни принц на белом коне, ни джигит на сером муле, она сама потихоньку примерялась к подержанной шестерке и, задумчиво почесывая смуглый лоб, размышляла о расширении рынка сбыта своего товара.
Драгина, по достоинству оценившая все прелести хорошего воспитания, забросила кряжистого блондина, и все также упорно игнорируя Бага и Капитанского, отчаянно флиртовала с парнями из старших классов. Парни в присутствии Драгиной робели, но прилежно водили в кино по очереди — им всем хотелось лишиться невинности. Драгина рисовала дома на обоях графики с фамилиями и, удовлетворенно отмечая очередную галочкой, выводила:
— И пришли сыны израелевы... и дала она им... и были они ей благода-а-а-арны...
— Элька, япона-матрена, — кричала на нее краснолицая мать, — Я тя для чего рожала?
— Идите на хуй, мама, — отвечала Элька. После очередной ссоры она была с матерью на «вы».
— Дура! — кричала мать, — Я те счастья желаю! Ты ебешься задарма, а надо — замуж выходить!
— Всему свое время, мама... — нараспев отвечала Элька и ставила на обоях жирную точку.
Наши парни выросли в нескладных оболтусов, бросавших несмелые взгляды на таких же нескладных сисястых девчонок. Те от романов Вальтера Скотта давно перешли к сочинениям маркиза де Сада, которые они читали на переменах, сгрудившись толпой около подоконника. На парней они посматривали, но — подозрительно. Было понятно, что де Сад их волнует, но несколько смущает, и поэтому они были готовы заподозрить в каждом однокласснике склонность к сексуальному насилию. Насилия девочки не хотели. Или хотели, но не признавались. Иногда Ансбахер отличавшаяся повышенной, как и полагается председателю совета дружины, активностью, говорила хорошо поставленным командным голосом:
— А вот после уроков давайте устроим чаепитие!
Парни оживлялись немного и чуть суетливо кивали головами:
— Давайте, давайте! — в их представлении, видимо, любое чаепитие медленно, но верно перетекало в оргию.
— Да, — твердо продолжала Ансбахер, — Обсудим вопросы внешней политики!
— А... — уныло терялись парни, оргия как-то совсем не вязалась с внешней политикой.
— Нет! — кричала, захлебываясь от восторга Михайловская, — На фиг политику! Давайте журнал «Юность» читать! Там «Остров Крым»!
— Юность?.. — совсем впадали в отчаяние парни, с завистью косились на Пихеева: у того была официальная подружка, и, более того, доподлино известно, что сегодня дома она собирает вечеринку, где будет портвейн и, видимо, очень весело. Но им-то это не грозило. И им казалось, их собственная юность начинается неудачно. И это очень их расстраивало. Очень.
— Ты идешь? — пихала меня на уроке в спину Драгина, — К Пихееву?
— Нет, — мотала головой я, краем глаза наблюдая, как Ниязова рисует пьяную принцессу, с трудом стоящую на каблуках.
— А че? Приходи! Я Мойшу приведу, а у него мафон! — чтобы не путаться в сынах израелевых Элька их всех называла коротко и ясно, одним именем «Мойша», — И деньги есть... может быть, купит... — Элька помолчала и добавила с нежностью, — ...эклеров... Кстати об эклерах, знаешь, у Мойши есть старший брат... блиииин, такой симпатичный! В институте учится!
При слове «институт» Ниязова оторвалась от принцессы и насторожилась. В ее голове прокрутился счетчик количества студентов и студенток, помноженного на забитые косяки. Как истинная бизнес-леди, она всегда была в процессе развития предпринимательства, рынок сбыта расширялся. Подержанная шестерка принимала все более четкие очертания.
— Не, не пойду. Я в библиотеку иду.
— Куда, куда?
— В библиотеку...
И Драгина затихла за моей спиной. Видимо обдумывала услышанное.
— Слышь, — она опять ткнула меня в спину, — А че там тебе надо-то?
— Книгу.
— Че?
— Книгу...
— Книгу???
— Да.
— А... — она помолчала, — Слышь?
— Ну?
— Ну ты и ду-у-у-ура...
Но дело, конечно, было не в библиотеке. Конечно, не в ней — я встречала у метро возращавшуюся с вечерней тренировки Раису Михайловну.
— Ну, — говорила она, подхватывая меня под руку, — Какие новости на селе?
— Михайловская целовалась в туалете с Добровольским.
— Ужас, ужас! — смеялась она, — Но ведь они прекрасная пара?
— Да?.. — сомневалась я, припоминая, что в прошлом году вполне великовозрастная Михайловская, заманив меня домой под предлогом показать старинный глобус, ни с того, ни с сего, без всякого повода вдруг предложила поиграть в больничку, — Вы думаете?
— Главное! — деланно-серьезно поднимала в небу палец она, — Что родители могут спать спокойно!
— Вы думаете? — щурилась от снега я, вспоминая, что буквально на днях Добровольская мама, красивая кареокая женщина, слегка застенчиво опустив глаза, пыталась втолковать мне, что Сашенька нуждается во внимании девочек, возраст у него такой, и если вдруг как-нибудь так случится, что мы с Сашенькой подружимся, то она, его мама, конечно же, будет за сына спокойна. Мол, не страшно будет сыну по вечерам со мной гулять. И видимо, будет кому утирать его сопли, но я этого уточнять не стала. Я понимала мамины волнения. Мама вздыхала и дрожала ресницами, а мне почему-то казалось, что с большим удовольствием я бы гуляла с ней, с этой красивой, вкуснопахнущей женщиной, чем с ее сопливым сыном, но вслух, естественно, этого не сказала, — У нас прекрасная домашняя библиотека... — пустила мама в ход последний аргумент, и я, подумав, тут же заверила её, что загляну на днях. Библиотека меня волновала гораздо больше, чем Добровольская мама. Подумав обо всем этом, я инстиктивно сжала руку Раисы Михайловны и она, улыбнувшись, поинтересовалась вдруг:
— Ну, а ты когда будешь с кем-нибудь целоваться?
Я, помню, покраснела ужасно, и что-то сперло в груди, и отчего-то захотелось провалиться сквозь землю, а она лишь смеялась громко и очень заразительно, до слез.
— Господи, ну прости! — и целовала в лоб. Что было, конечно, совсем излишне: ее колкие усики на моей коже вызывали миллиарды мурашек и слабость в ногах.
— Пойдемте в кино? Завтра? «Анжелику» показывают.
Она куталась в воротник шубы:
— Нет, детка, прости... Меня уже пригласили.
И я ревновала совершенно отчаянно. И сидела в кино как на иголках, вытягивая шею и высматривая ее в зале и, конечно же, этого нахала, конкурента, этого подлеца, достойного самой изощренной казни! Но оказывалось, что это какая-то совершенно безобидная подруга, Раиса Михайловна смеясь, поправляла на мне шапку, и говорила:
— Зайди ко мне после уроков, надо контурные карты проверить. Ведь поможешь? — убегая оборачивалась, — Как тебе фильм? А?! Ну ладно, все завтра! — и махала рукой.
И вот посреди всего этого ясного неба грянул гром. Гром, более чем ошеломляющий и с той стороны, с которой я совершенно не ожидала. Придя домой, застала мать усталую и занятую:
— Пакуй вещи, — сказала она мне, — Мы переезжаем.
Катастрофа. Другими словами описать это было невозможно. Я понимала, что жизнь моя непоправимо меняется и что самое ужасное — я никак не мог этому противостоять.
— Я никуда не поеду, — хмуро сообщила родителям я.
Они посмотрели на меня с укором, но спорить не стали. Во-первых, лишняя трата времени, во-вторых:
— Никуда не денешься, — сообщил мне отец и вся подлость заключалась в том, что он был прав.
— Дикость какая! — прокомментировала мой отъезд Драгина. Ниязова решительно рисовала рыдающую королевну: на днях посадили ее далекого чучмекского родственника и поэтому поводу она находилась в глубокой депрессии — мечта о личном авто откладывалась на неопределенный срок. Пихеев хмыкнул и предложил устроить чумовую отвальную и даже вызвался купить под это дело «настоящего коньяка», он с дружком из детдома успешно фарсовал гуманитарной помощью и мечтал удивить окружающих безудерженностью собственного шика. Но, что и говорить, участие друзей помогало мало — моя жизнь, можно сказать, рушилась под напором непреодолимых обстоятельств.
— Уезжаешь? — поймала меня историчка в коридоре, — Почему не сказала?
— Че говорить-то? — нелюдимо набычилась я.
— Ну ладно, ладно, — одернула она меня, — Не играй со мной в детей из рабочих кварталов. Прощальный банкет будет? — И я прокляла про себя болтливость Пихеева, — Где планируется мероприятие? Мероприятие планировалось все на тех же заснеженных каруселях, там был крытый павильон со скамейками — удобный плац для разного рода увеселений, — Холодно, — констатировал педагог услышав про парк, — Вот что... в шесть часов жду вас у себя в кабинете. Но только... — она посмотрела на меня, — Чтобы ни одна мышь. Я полагаюсь на тебя.
И резко развернувшись покинула меня.
— Фига! — удивлялась крадясь по плохо освещенному коридору Драгина, а Пихеев нежно грел за пазухой две бутылки коньяка «Белый Аист», — Чумовая тетка!
Это правда. Ее очень любили ученики. За человечность. В школе она была единственным педагогом, у которого не было прозвища и даже между собой ее называли исключительно по имени и отчеству. Ниязова лишь сопела, нарисовать соответствующую настроению принцессу она не могла. Ее руки были заняты притащенной из дома чучмекской снедью — пирожками с бараниной и какими-то загадочными пампушками. Я ощупывала в кармане пачку Мальборо выцыганенную у Добровольского в обмен на молчание о его поцелуях с Михайловской и грустно вздыхал. Впервые в жизни мучительно хотелось выпить.
— Тихо! — прижав палец к губам открыла нам дверь Раиса Михайловна и поглядев на хитрого Пихеева извлекавшего из-под куртки алкоголь, покачала головой и достала из шкафа рюмки, — Господи, что я делаю...
— Да, ланна! — ободрила ее Драгина, — Не страшно! Вон Простакваша запирается на большой перемене с физиком в классе и неизвестно чем там с ним занимается. Каждый день.
— И?..
— И ничего, — невозмутимо закончила Драгина, — Кто бы слово сказал.
Слова и в самом деле никто не сказал, но через неделю после моего отъезда физик уволился — ученики повесили на дверь его аудитории использованный презерватив.
— Ладно, давайте выпьем, — понуро предложил я, разлила по стопкам и пьянка завертелась.
Время близилось к ночи, и сторож уже не раз сердито тряс ключами под дверью класса.
— Проветрить и домой, — скомандовала Раиса Михайловна, — Уходим по одному.
— Есть! — построились мы, и Ниязова первая просочилась в дверь. Затем ушел Пихеев, за ним испарилась и Драгина. Сидя на парте, с легким головокружением в голове, я наблюдала, как в опасной близости от меня историчка прячет рюмки в шкаф.
— Думаешь, будет завтра табаком вонять? — спросила она, не оборачиваясь. Рюмки падали из ее рук, никак не желая выстраиваться на тесной полке в ряд.
«Надо бы помочь» — подумала я, слез с парты, и подшла к ней поближе. Помочь, впрочем, у меня не получилось, сквозь тонкую кофточку я отчетливо различила застежки бюстгалтера и впала в состояние легкой медитативной прострации, — Не знаю... — ответила я почему-то хриплым голосом. Глаз от застежки было не оторвать.
Воцарилась легкая пауза. В ушах шумело, и я почти не услышала почти просящее:
— Ну, что же ты смотришь? — не глядя она взяла мою руку в свою и прижала к груди, — Да погаси этот дурацкий свет...
А потом я уехала. И пошла в другую школу. И с волнением ждала урок истории, испытав глубокое облегчение, когда историчка оказалась старой и много пьющей. И там, в этой новой школе, я а что «жид» — оскорбление, и даже с кем-то дралась. Потом выросла совсем, все, в общем, как у всех, и только одного евреям не прощу: встречи выпускников проходят в Израиле.
Это, конечно же, совершеннейшая подлость-)
Москва, 2005 года
