Там, где не тает снег.

Это могла бы быть хорошая романтическая история. Очень. Если бы только ее кто-нибудь записал.

- И ты вытащила меня сюда в пять утра, чтобы сообщить это?
В общем-то - да. Я вытащила Варьку в такую рань, чтобы именно это и сообщить.
- Да ты совсем рехнулась... - сказала Варька беззлобно и зевнула, - Тебе надо бабу какую-нибудь хорошую завести, чтоб ты время свободное под одеялом проводила... а не кофеи распивала по утрам черт знает где!

Я люблю утренний город. На выезде с Брестской небольшой затор машин даже спозаранку. Сонный шофер грузин за желтыми дверями в шашечку, под красный торопливо листает "Советский спорт", его пассажир, коротко стриженная девушка тоскливым взором царапает ресницами слегка тонированное стекло окна. Бодрые чучмеки в желтых жилетках с лозунгами на спине "Я люблю тебя, Москва!" таскают коробки мусора, и Москву они не любят. Они ее чистят. Каждый день, за небольшие деньги. "Мой хлеб - Москва!" - смотрелось было бы правдивее.
- Я подумала, что ты все равно ведь не спишь...
- Ну не сплю...
- И... что ты рада выпить со мной свой утренний кофе:)
- Утренний кофе! - передразнила меня Варька, - Утренний кофе, видишь ли.
- Нет, правда, это была бы хорошая история, - сказала я и размяла в пальцах сигарету.
- Любовная?
- Нет. Романтическая.
- Это одно и тоже! - отмахнулась Варька, - Любовь-морковь, розы-слезы, оргазмы-маразмы...
- Да нет же, - с досадой пробурчала я в свой остывший капуччино, - Герой, он понимаешь...
- Герой? Он женщина? - озабоченно уточнила Варька
- Да. Женщина.
- А героиня? Тоже женщина? - не сдавалась Варька
- Да тоже!
- Слава Богу... а то от тебя - не знаешь прямо чего и ожидать! Ну, и что герой?

***

Герою мучительно хотелось выпить. Вообще, еще хотелось и покурить, но эта проблема решалась просто - покурить можно было на улице. Однако, лениво было как-то выползать в утреннюю московскую морось из теплого зала ожидания. Рейс задерживался. Точнее - он откладывался. Кажется так выражаются товарищи информаторы с милыми женскими голосами. Сперва он откладывался на три часа, а сейчас - на неопределенное время.

- Нет, ну это невыносимо! - стеклянные двери магазинчика таили в сумраке заветные бутылки с виски. "Закрыто на 15 минут" - эта табличка висела тут с момента моего прилета и кажется, собирается провисеть еще долго. Открытие откладывалось, - Черт возьми...
Оставался, конечно, еще коньяк в соседнем ларечке. Сувенирный. В матрешках. По немыслимой цене. "Московский" за бешеные деньги - на такое святотатство я пойти не могла. Угораздило же меня тут застрять... пересадка с рейса на рейс... Это еще ладно, как не повезло моему багажу, летящему сейчас в Воркуту! Каким макаром он оказался в Воркуте, когда должен был быть в Москве? Не понятно. Впрочем, приключения багажа меня не особо волновали, не расстраиваться же в самом деле из-за пары трусов, носков и зубной щетки.
- Камеру не сдавай. Знаю я... - напутствовал меня коллега, - Возьми как ручную кладь.
И вот, прижав к животу заветный кофр с цифровиком торчу тут, ожидая посадки на свой рейс. Черт бы побрал эти командировки. В гостиницах живу чаще, чем дома. Знать бы во сколько посадка - можно было бы махнуть домой. Хоть ненадолго, по Ленинградке тут быстро, взять машину и сигануть. Полила бы цветы, кота повидала, совсем небось одичал на поруках у соседки-бабушки, душ приняла, может, поспала бы часик... так нет. Cиди тут как сыч. Мучайся отсутствием алкогольного потребления.

В ночным залах ожидания есть своя прелесть. Сонные, усталые люди, застрявшие в каком-то странном оцепенении безвременья, словно затянутые черной дырой, незнакомые и настороженные составляют неотъемлемую часть жизни друг друга. Закрыв глаза, представила на мгновение, что все они, выкинутые на время из существования - исчезли вдруг. Затих гул их ровных голосов, негромкий, но надоедливый плач капризного ребенка, дикая речь пахнущих селедкой китайцев, мерный храп толстяка рядом и стоны взлетающих самолетов... Что останется?
Мертвый зал с одиноко шуршащим на сквозняке полиэтиленовым пакетом. Недопитый младенческий рожок беспомощно и покинуто стоящий с краю скамейки. Составленный кучками багаж, сумки, чемоданы, кофры. Расстеленная газета, еще теплая от тяжелого тела, спавшего на ней секунду назад. Жуткое ощущение покинутости. Вновь открыла глаза вернув людей к жизни. Пусть живут, заполняя в том числе и мой вакуум выброшенного из жизни времени. Ненавижу ожидание. Интересно, что чувствуют люди с пожизненным заключением в одиночку? О чем думают?... Взгляд мой, бродил бесцельно, натыкаясь на предметы, дотошно рассматривая их, или просто проскальзывая и не задерживаясь. На этот раз он задержался. И надолго.
- Хорошая могла бы быть карточка, - подумала я, - Правильный нос, вкусный рот, свет хорошо ложится и если встать вон туда, то ракурс... - Но было неудобно. Снимать людей исподтишка - не моя история. Но что-то засвербело где-то в утробе и в пальцах зачесалось. Знаю я это ощущение - "лови момент" называется. И этот момент спал прямо передо мной, сложив руки на большом кейсе на колесиках и положив на них усталую голову. Ладно, была не была - и руки сами потянулись к застежкам кофра с камерой.
- Вы с цифры печатаете? - спустя мгновение интересовалась я у полусонного мастера ларька "Фотоуслуги", - А с флешки прямо снимете? Снимете? Да? На матовой...
Еще спустя пару минут я подписывала мокрую еще фотографию, краем уха прислушиваясь к информационному объявлению - объявляли мой рейс. Положу снимок рядом, девушка проснется - ей будет приятно. Это ведь приятно, такая маленькая радость, которую даришь сам себе – сделать незнакомой девушке приятно. Проснется, улыбнется, растеряется, окинет беспомощным взглядом зал – кто же? Кто? И так и не узнает. Останется волнующая загадка, легкое волнующее воспоминание...
- Интересная. Очень, - думала я, шагая на регистрацию, - Но, блядь... как же хочется выпить!


Я затушила окурок и потянулась за следующей сигаретой.
- А что ты... тьфу, герой твой на фотографии написал? - спросила Варька разлепляя заслушавшиеся губы.
А чтобы он мог написать? Если бы мой герой был менее сдержан, он, конечно, написал бы что-нибудь интригующее, что-то вроде: «Как я хотел бы просыпаться рядом...» и подписался «Зорро». И оставил номер телефона. Если бы был менее стыдлив, написал бы что-нибудь более прозаичное, типа: «Завтра в шесть приглашаю вас на чашку кофе в «Москва-Берлин»». И оставил бы номер телефона. Однако, он написал: «Создание портфолио. Портреты. Постановочная съемка», подумал еще мгновение дописывать ли «Недорого», но не стал. И оставил номер телефона.
- А имя? – нетерпеливо уточнила Варька, - Имя он написал?
- Написал.
- Женское?
- Конечно, он же женщина!


Есть в заунывных песнях далеких городков и поселений своя определенная прелесть. Чаще, вернувшись после дневного брожения среди спивающегося местного населения, бурильщиков, охотников и китобоев, хочется чтобы она заткнулась, эта песня. Хочется горячего душа и теплого одеяла. Вместо этого, сырая постель и чайник с кипятильником, одолженный у дежурной по коридору. У гостиниц здесь нет понятия звезд. Здесь есть просто – гостиница. Место ночлега. Обшарпанный барак пахнущий клопами и сырым постельным бельем. Днем, заскочив в аптеку, приобретаю зеленую резиновую грелку для ночного согрева, тут же в аптеке беру банку шпрот, хлеб, сигареты и бутылку водки. Хлеб и шпроты мне, водку - седому узкоглазому деду, что обещал захватить меня на промысел. Бить моржа. Если удастся найти трезвых парней в экипаж, скорее всего – не удастся. Тогда мы поедем в дальний поселок в гости к хранительнице преданий и шаманке, скорее всего – усатой бабушке-эскимосске.


- А что она там делала? – не выдерживает Варька.
- Командировка.
- В этой тьму таракани? Среди эскимосов?
- Угу... - выдыхаю я в ледяной уже капуччино.
- Дура ты. Нет чтоб на остров какой, заброшенный к папуасам. Океан! Бананы! Шум прибоя! Или там... до Парижу и обратно прокатиться – вот это да. Так ведь блин...


В Париж полетит любой идиот. Только дайте ему шанс. И не важно, надо ему в Париж по делу, например, на семинар по проблеме спасения Аральского моря или так просто – в Сену поплевать. Я летала в места, в которые другие не летали. Комариные лесозаготовки в Сибири, урановые рудники на Урале, добыча никеля на суровом Таймыре, спившиеся поселки китобоев на Чукотке. В общем-то, я даже за брошенные деревни на Амуре бралась – лишь бы быть чем-то занятой. Ржавая тундра, сизая тайга, седая Камчатка – все это пролетало перед моими глазами за окном иллюминатора ненадежного вертолета. И отнюдь не любовь к романтике двигала мной. Дайте мне работу, пусть и мало оплачиваемую, пусть в комарье, с вечно мокрыми ногами и руками в цыпках, изнуряющую и выбивающую мысли из головы, примешайте к ней удовлетворение от этой самой работы – я буду падать в сырую койку абсолютно счастливая. Устремленная в завтрашний, такой же пустой, по-сути, день, заполненный локальными проблемками требующими немедленного решения. Это есть смысл моей жизни. С некоторых пор.


- А что... – энергично начала опять Варька.
- Хватит, блядь, меня перебивать!

***

Облокотившись спиной о разбитый баркас я курила и смотрела, как мой чукотский дед недовольной чайкой мечется по берегу. Трезвая команда явно не набиралась. Значит по программе у нас бабка-шаманка. Резкими порывами ветер клевал в затылок, не вызывая ни малейшего желания подставить лицо настырному ветру моря.
- Все, все пьяный! – подбежав забубнил дед, - Так и знал!
- Все пьют? – поинтересовалась я почти равнодушно, протягивая деду пачку дешевых, купленных по случаю, сигарет.
- Все-е-е... – махнул он рукой ответ, - И даже кто не пьет – и тот пьет.
- В смысле?
- Э, да в завязке, - дед озабоченно сплюнул, - С мала пьют! Вот с таких вот! А что делать? Работы нет. Денег нет. Кита нет, а если и есть – кто его будет бить, коли все пьяный валяются? Да и тоже... кит весь тухлый идет.
- В смысле – тухлый?
- Да так – тухлый. Вонючий! Больной! Даже собаки не жрут его, не то что люди...
Я прислушалась к шуму тяжелых волн за спиной.
- Ну что, едем к шаманке? - докурив спросил он.
- Нет.
- А куда едем?
Старая чукотская притча гласит: "Только тогда, когда человек познает песнь кита, он обретет мир с собой". Я отвернулась от деда и посмотрела на море. Тяжелое и тягучее, словно взболтанный кисель, оно пенилось выбрасываясь на берег и с тихим шепотом оттягивало свои властных щупальца обратно, жадно захватывая с собой все, что попадалось на пути. Казалось, еще чуть-чуть, самую малость и оно протянет жадную руку прямо к носку моих сапог, сильно, словно страстная женщина, требуя присутствия меня в себе. Это неразделенная любовь. Я не люблю море.
- Кто еще видел тухлых китов?... – приняла я какое-то неясное, неуловимое для самой себя, решение, - К ним и едем.

- Николай, - и он потянул мне навстречу широкую темную ладонь. Высокий и широкоплечий, он как будто выскочил из старинных эскимосских сказок про былинных чудо-чукчей-богатырей, разговаривающих с тюленями, моржами и китами на одном языке, - Председатель местного совета по возрождению промыслов коренного населения... Ну и председатель кооператива мор.охотников, конечно.
- Председатель! - уважительно поддакнул мой дед, - Всему голова!...
- Очень приятно, - сказала я и села на колченогий стул. В руку мне тут же сунули аллюминиевую кружку с горячим чаем.
- Вас интересуют киты? Да? И вы из Москвы? Да?
- Да - киты и, да - из Москвы. Точнее... - я осторожно пощупала мягкими губами горячие края кружки, - Меня интересуют тухлые киты.
Николай и дед переглянулись и дед два раза кашлянул в кулак.
- Как давно они появились? - начала разговор я.
- Да вот... пару лет... да, года три-четыре.
- Это молодые киты или старые?
- Не могу сказать...
- Как это? - слегка удивилась я.
- Молодые - точно. Они у берега ходят, их легче добыть. Старых добыть тяжелее - лодки хорошие нужны, А у нас что? - председатель огорченно махнул рукой, - Ни солярки, ни моторов, так... рухлядь вёсельная. У кого что. У кого гарпун - богач! Молодежь не хочет промыслом заниматься, да и не умеет... Старики - так те...
- Значит - молодые?
- Да и старые тоже, - председатель вздохнул и сцепил замком крепкие руки, - Сам не видел, но народ говорит. Я! Потомственный охотник! Есть квота, есть киты, возможности нет!... Пьянство беспробудное да и... ну не нужен мне такой кит!
- Квота от властей? - ненароком поинтересовалась я.
- От властей... да что власти! Жить-то надо. Жир нужен, мясо нужно...
- Китовый ус, - продолжила я, - Японцам.
Председатель недобро посмотрел на меня.
- Да что вы знаете? - поинтересовался он горько, - Вы тут живете? Моторки нужны? Нужны. Солярка нужна? Нужна. А ружья?
- Будут киты - будут ружья, - встрял дед махнув рукой, - А... китов сейчас нет. Вот раньше - да... А сейчас - тьфу!
- Перебили?
- Да какое... Совхозы все развалились давно... Тухнет кит. Мрет.
- Власти что говорят?
- Да что они могут сказать? Кому все это надо?
- Понятно, - сказала я и оставила в сторону кружку.
- Вы ведь из Москвы, - вера чукчей в силу приезжих из больших городов, была сродни вере детей в волшебника на голубом вертолёте - такая же радостная и непереубедимая, - Вы там близко... ну... - и Николай понимающе ткнул пальцем в небо, - Вас услышат. Напишете? Напишете?!
- Посмотреть бы, - сказала я, - Устроите?
- Да я! Да... Да без вопроса, гуля вы моя! Только время надо. Дня три. Подождете? - и он с надеждой заглянул в мои глаза.
- Подожду, - сказала я и порыв ветра звонко и весело стукнул в окно.

***

В темноте я залезла в пустую кровать и вжавшись в подушку затылком . Разбитый нос неприятно ныл и из-за него болела вся голова.
- Может быть сотрясение, - подумала я равнодушно и вздохнула. Так тяжко вздыхают лишь киты. Большие серые киты, погружающие свои тела в океанские бездны. Как громадные птицы, полные невыразимого достоинства, величественного и спокойного несут они свою бесконечную вахту в темных водах...
Резкий звук телефонного звонка ударил по ушам, разрушив забытье полусна.
- Да... - нащупав в темноте трубку телефона, пробубнила я.
- А! Создание портфолио, портреты, постановочная съемка?
- Что?...- не поняла я
- Вы - фотограф? - терпеливый женский голос вносил ясность в мой мозг.
- Да.
- Снимаете портреты?
- Я все снимаю, - отозвалась я почти недовольно.
- Ну и отлично. Хочу заказать у вас сессию. Как насчет завтра?


Сидя в кафе, я смотрела на разливающееся машинами Садовое кольцо за окном и вспоминала недавний разговор:
- Вы думаете, это взаимосвязано?
- Понимаете, - Кавырин нервно схватился за подбородок, - И - да, и - нет. Точнее, в России этой проблемой никто не занимался, нужны исследования. А них - деньги... Какой запах вы говорите?
- Лекарственный. Они пахнут лекарствами.
- Не нефтью?
- Нет. Не нефтью, не бензином, ни вообще промышленной химией... Именно медикаментами.
- Интересно, интересно...
- Я порылась тут в некоторой информации, и обратила внимание, что параллельно с этим странным явлением, резко возросло количество истощенных китов.
- То есть вы предполагаете...
- Я ничего не предполагаю. Это лишь факты. И эти факты говорят, что в такой-то по такой период, в таком-то районе наблюдается два, ни одно, заметьте – два, таких вот губительных явления для этих млекопитающих явления. Вот я и спрашиваю у вас, как у ученого - может ли это быть взаимосвязано?...

Мысль мою перебили:
- Я вам не помешаю? – и она, улыбнувшись, протянула мне свою узкую ладонь, - Анна. Я рассчитывала, что Вы, - она подчеркнула это «вы», - Меня узнаете. Но вы не узнали, - и, кивнув на кофр с камерой, она села напротив, - Хорошо ваш друг вас выдал.
«Девушка из аэропорта», - сообразила я немного даже раздасадованно. Заниматься съемкой было совсем некогда.
- Хорошо выглядите, – и она кивнула со смешком на мое живописно разрисованное синяками лицо.
- Вы насчет сессии? – хмуро прогундосила я.
- Да. Я насчет сессии, - и она выложила на стол из сумочки телефон, зажигалку и сигареты, - Ну... рассказывайте! – и она заскользила пальцем по меню выбирая кофе.
- О чем?
- О вашем опыте, конечно, - она вскинула на меня глаза и заметив, видимо мое, слегка опешившее лицо, добавила, - Я имею в виду – профессиональном.
И улыбнулась. Почти хитро.
- Гхм, - раздосадовалась я на собственное смущение, - Опыт...
- Секундочку, - легким жестом остановила она меня и обратилась к подошедшей официантке, - Мне знаете что... давайте бейлис-крем. Ага. Я конечно за рулем, - это она говорила уже мне, - Но думаю, это не смертельно. Ведь правда же?
Меня потихоньку начинала нервировать эта ее самоуверенность.
- Итак?... – я закурила, перекладывая ведение беседы на ее плечи и прикидывая про себя, как бы корректнее от нее отвертеться.
- Итак: мне понравилась ваша работа. Я намереваюсь сняться у вас. Я тут прикинула что к чему и...
- Нет, ну надо же... – почти с интересом удивилась я про себя и сказала вслух: «Извините».
- Что?
- Боюсь что... Понимаете, у меня сейчас совсем нет времени для съемок. Простите, что ввела вас в заблу...
- Не хотите меня снимать? – и она как-то очень прямо посмотрела в мне в глаза.
Обычно, люди смотрят на фингал, или на опухоль надломанной переносицы, в крайнем случае – на прыщ, если он есть. Она смотрела прямо в глаза, уверенно и не отвлекаясь.
- Гхм, - отвела взгляд я, - Не то чтобы...
- Так «нет» или «не то чтобы»? – мне показалось или едва уловимое раздражение зазвучало в ее голосе?
- Хм... Я ненадолго в Москве. Пролетом.
- Я заплачу, - она бросала мне перчатку вызова, оставалось либо принять ее либо ретироваться.
- Я и не снимаю бесплатно.
- Нет, вы не понимаете, я очень, - она выделила это «очень», - Хорошо заплачу.
- Это вы не понимаете, - четко отчеканила я, - Я и не снимаю задешево.
- Понятно, - она растоптала в пепельнице окурок, - Вот вам моя визитка. Передумаете – позвоните, - она встала и посмотрела на меня сверху вниз, - И как вас, кстати, зовут?
- Сука какая, - с некоторым восхищением подумала я, когда она ушла.

Так когда же я последний раз вспоминала тебя?
Нет, не вчера вечером, когда вернувшись в Москву и отперев дверь квартиры болезненным носом уловила почти неуловимый твой запах. Изгоняя его, я открыла окна, устроив сквозняк.
И не в самолете, когда вздрогнув всем телом, краем уха услышала твое имя – пассажир звал стюардессу. Я лишь поудобнее устроилась в кресле, взбив под головой подушку.
И не в той забегаловке, когда ожидая обед с легким раздражением реагировала на влюбленные парочки, вдруг вставшей дыбом шерстью, ощутила прикосновение твоих пальцев к своему затылку. Я больше не брею его.
Я вспомнила тебя прямо сейчас. Закурив и подумав о странной заказчице:
- Сука какая, - я глубоко затянулась, до отказа наполняя легкие сигаретным дымом и выдохнув, головокружительно четко ощутила на губах послевкусие твоего поцелуя. Упругим шариком оно прокатилось по небу, горлу точно и больно стукнувшись прямо в сердце.
- Ну уж нет! – твердо решила я.
Что с этим делать? С этим стойким постоянным присутствием тебя? Слезы ронять? Я давно плачу только когда режу лук.
- Нет, - сказала себе, но рука сама поднесла сигарету к губам, которые с истосковавшимся наслаждением впились в призрачную частичку твоего присутствия.


- Вот оно что... – задумчиво прогудела Варька, - Выходит, у нее уже все в прошлом?... Не люблю я все это... Все эти штуки в прошедшем времени, - и она сердито отодвинула в сторону пустую чашку из-под кофе.
В общем-то, кто их любит, эти «штуки в прошедшем времени»? Я задумчиво посмотрела в окно. Умываясь поливочными машинами просыпался город. Уставшие проститутки почти обреченно отлавливали последних клиентов. Первые прохожие спешили на открывшееся метро, деловито огибая на пешеходном переходе, притормозившие слабо раздраженные автомобили в каплях утренней сырости на капоте.
- А в будущем? В будущем у нее что-нибудь будет? Ведь не может быть так – что бы не было?
Конечно не может.


Мы познакомились с тобой в аэропорту. В этом просматривается некая цикличность. Большая часть остановок в моей жизни, уж так получается, приходится именно на аэропорт. Странное место, но именно оно рождает в моей душе почти храмовый покой и умиротворение.
- Вам помочь? – спросила ты у меня за спиной, пока я, с некоторым трудом, стаскивала свой саквояж с ленты выдачи багажа.
- Нет, спасибо, - не оборачиваясь ответила я и поставила баул на пол.
- Здоровая бандура. Такую далеко не унесешь. В одного, - и обернувшись, я натолкнулась на твои внимательные глаза.
- Хотите предложить свою.... джентльменскую помощь? – смерив тебя взглядом, усмехнулась я. Ты как-то... скажем мягко... не подходила на роль носильщика. Совсем, - Гхм, джентльмены не предлагают помощь, а...
- Молча оказывают ее, - закончила ты мою мысль, решительно берясь за ручку моего багажа, - Считайте что я – неправильный джентльмен.
Ты так и осталась им до конца. Неправильным джентльменом.

***

- Это вы - журналист из Москвы? – спросили меня из темноты голосом угрюмым и каким-то почти по детски обиженным.
- Фотокорреспондент, - призналась я, - А что собстве...
Договорить я не успела. Потому как, кто-то как-то умело и с каким-то почти что отчаянием врезал мне прямо в поддых, переломив мое усталое тело пополам.
- Ну вот что за хуйня? – грустно подумал мой мозг, с почти что с каким-то буддийским спокойствием, в то время как тело разорванными легкими беспомощно пыталось заглотнуть немного кислорода, - Что за... ублюдки...
- Мы не ублюдки, - серьезно сообщили мне, - Мы группа «чукотская инициатива!» - и смачно разбили коленом нос.

- Значит – гринпис? – стоя в ванной, я прикладывала лед обернутый красным от крови полотенцем к распухшей переносице, - Какой-то хуевый гринпис... – и сплюнула в раковину красным ошметком. Неприятно сладкий привкус крови действовал на нервы.
- Вы извините! - в который раз невысокая некрасивая девушка с большой грудью прижала ладошки к выдающемуся бюсту, - Берлога... он такой... порывистый!
- Хорош инициатор... – лед таял, легко-красными ручейками сбегая по лицу к подбородку и задержавшись на мгновение, дрогнув, легкими каплями обрывался вниз, разбиваясь о край фаянсовой раковины, - Будто морсом забрызгано... – думалось мне с легким удивлением.
- Простите! Ну, Берлога! Ну что же ты молчишь! – и она обернулась к хмурому расстроенному парню в камуфляжном костюме, сидевшему на моей кровати с таким видом, будто это я ему разбила лицо, а не он – мне, - Берлога!... – и на глазах ее показались слезы.
- Извините меня... – пробубнил Берлога и обиженно надувшись уставился в стенку.
- Ладно, - опухоль от носа стремительно перебиралась под глаза, выделяя их почти черными тенями. «Пиздец» - оценив свой внешний вид, поставила диагноз я, - Рассказывайте.
- Че рассказывать-та? – пробубнил Берлога не отрываясь от внимательного созерцания вытертых обоев.
- Ой, ну!... Меня Римма зовут, - она протянула было мне руку, но тут же отдернула и кашлянув, по-пионерски рапортовала, - Мы представляем группу защитников природы «Чукотская инициатива»! В нашу задачу входит защита уникальной экосистемы Чукотки и...
- Комсорг... – присвоила я девушке новое индейское имя, - Повторяется история... – и уткнулась взглядом в свое разбитое лицо, отражающееся в мутном от старости зеркале.


- Больно? – спросила ты с какой-то пронзительной интонацией, - Надо льда приложить... – и метнулась к холодильнику, - Ну вот как тебя угораздило?
- Скользко... голо... гололед... ну и... грохнулась... поскользнулась... – она прикладывала кусочки льда к разбитому рту, мешая говорить, - Хорошо хоть зубы целы!
- Зубы целы... Почему вот я нигде не падаю? А? А тебя вот вечно угораздит?!
- Ну что я... виновата что ли? Ай!
- Терпи.
- Да-а-а?!! Легко сказа...
- Молчи. Молчи... – говоришь ты тихо и мягкими губами целуешь прямо в больной рот, - Больно?
- Больно...
- Ничего... – улыбаешься ты шепотом, - До свадьбы заживет... – и я зарываюсь в твою пахнущую нежностью шею.


- А чего они ее избили? – спрашивает Варька недовольно. Лицо ее, сонное и заинтересованное, словно лицо маленького мальчика, который и спать хочет и сказку дослушать, покоилось на сложенных на столе руках, - А?
- Думали, она охотников приехала защищать.
- А-а, - понимающе кивает башкой Варька, - А она?
- Она про китов пишет.
- Дура какая! Дались ей эти киты! Лучше бы уже взяла и трахнула ту бабу-стерву... ну эту, из аэропорта! Как ее?...
- Анна. Ее зовут Анна.

***

- Анна?
- Да, слушаю
- Это... м-м-м... это по-поводу фотосъемки
- Какой съемки? А! Съемки! – она помолчала, - Давайте знаете как, в три. На том же месте. Ок? Все, пока.

Я не задаюсь абстрактными размышлениями. Я оперирую фактами. С некоторых пор. И факты эти сообщают: информация стоит денег.
- Нет! Нет! И еще раз –нет! – главный редактор воздел руки к небу, - Понимаешь, это никому не интересно. Чукотка – да. Нищета – да. Абрамович – да. Челси и вилла в Лондоне – понимаешь? И даже не политика, а игра контрастов! Не у нас, так у них... – и он махнул рукой куда-то за спину, - И то... знаешь... А киты твои... – он вытер лоб и с укором посмотрел на меня, - Мы не «Geo», ни «Национальная География», и даже не «Вокруг Света», мы...
- Космополитен для бизнесменов, - закончила я его мысль.
- Именно! И для нас важна не рыба какая-то, а у кого денег больше и яйца круче.
- Понятно.
Понятно, что тему я буду ковырять самостоятельно.
- Отпуск дадите?
- Опять двадцать пять! Да дались тебе эти киты!
- Так дадите?
- Да бери! За свой счет. Но чтоб материал был! И не про кашалотов, а...
- Про яйца вкрутую, - закончила фразу я, выходя из его кабинета, - И это не кашалоты.


- Так что же вы передумали вдруг? – спросила она и вставила в рот тонкую сигарету.
- Вы курите много, - ответила я. Это была третья подряд.
- Не накуриваюсь. Все бросить хочу, думала буду курить меньше, а вышло – чаще. Вопрос можно? – спросила она с каким-то неуловимым подтекстом, заставившим меня съежиться и собраться, словно боксера, готового отразить атаку, - Где это вас так разукрасили? Деретесь?… Дерутся с вами?!… Вы мастер наступать на мозоли? – и она улыбнулась почти саркастично, - Нет?! Хотите сказать, носы квасят за здорово живешь?
Было в ней какое-то непонятное притяжение.
Я знаю это чувство, когда в каждом жесте – желание. И в наклоне головы, улыбке, совершенно особенной и в пенке капуччино на верхней губе – бездна тягучего волнения. Желание тебя, твое желание, желание немедленного соития сводящее с ума, температурного, выламывающего жаром суставы.
В ней было что-то другое; что-то, чему я никак не могла найти объяснения, и эта неопределенность странным образом раздражала меня.
- Я вам не нравлюсь? – если подумать, то скорее это не было правдой. Я не могла решить для себя как именно я к ней отношусь, да и хочу ли вообще относиться как либо, - Но ведь я и не обязана, - сказала она, и вот это правдой – было. Она затушила окурок в пепельнице жестом сильным и каким-то... я бы сказала – «расстроенным».
- Ну и?... – и посмотрела на меня требовательно, а я подумала с некоторым удивлением, почти с оторопью, что она – смелая, а я провел сцену в молчании, и что вероятно, надо что-то уже делать. Наконец.
- Поехали, - сказала я и подтянула к себе свою увесистую сумку.

***

Сидя в почти уже ледяной ванне с ковром махровой плесени на потолке, подтекающим душем методично-занудно капавшим холодной каплей на плечо, брила ноги. Многие вещи я делала уже скорее по привычке – бездумно и безрадостно, как робот, запрограммированный на исполнение некоего жизненного цикла ровно до тех пор, пока либо процессор не сгорит, либо аккумулятор не сядет. Мой процессор точно не сгорит – проверенно многочисленными краш-тестами.
Бритва соскочила у косточки захватив тонкую полоску кожи и розовая, от смешения с пеной, струйка крови растерялась слегка, потом собралась в увесистую каплю и, как-то почти нагло, оборвалась вниз. На шапку мыльной пены.
- Надо же... – тихо удивилась я, глядя как она проедает пористые потроха и растворяется в воде...
- Надо же... – удивлялась ты робко трогая мой выбритый затылок, я точно помню эту твою интонацию изумленной девочки, - Замша...
Я потрогала пальцем порез. Каждый раз, когда память натыкалась вдруг на следы твоего присутствия, я как будто спотыкалась, наталкиваясь на невидимое, но непреодолимое препятствие. И с силой прижималась к нему лицом, к этой невидимой преграде разделяющей нас.
В дверь номера решительно постучали.
- Открыто! - отозвалась я, прополаскивая станок. В комнате погрохотало что-то и:
- Поехали? – в дверь ванной просунулась голова председателя.
- Поехали, - сказала я и потянулась за полотенцем.
Во дворе нас ждала неплохая тойота-джип
- Вот и китовый ус, - вскользь подумала я, устраиваясь на сиденье. Нам предстояла легкая работа этой ночью - мы будем запирать пьяных охотников, вытащив их прямо из постели. Дня на три. Чтоб проспались и могли выйти в море.
- А что, ездят еще на собаках? - спросила я
- Хе! Ездят... на оленях ездят. У кого есть. На всем ездят, что ездит! - Николай весело поддал газу.

В машине пахло химическим ароматизатором и новым еще, салоном. На улице пахло запустением и безысходностью. Занимался рассвет. Жадные щупальца тумана окутывавшие унылые сопки и отсыревшие дома печально и неторопливо растворялись в неясной пелене наступающего дня. Где-то глухо и гулко брехала собака. Легкий иней серебрил бока ржавых бочек, брошенных прямо на дороге. Выстуженные дома смотрели на меня черными глазницами пустых окон. Люди уходили из поселков. Кто перебирался на материк, кто, как Николай, подались обратно в тундру, вспоминать каково это - быть коренным населением и выживать. Огромные пространства с бескрайним морем неба и другим морем, не менее бескрайним сливались в едином танце превосходства природы над человеком. Мы выехали из поселка, а мне все казалось, что взгляд брошенных домов сверлит мой затылок холодным пистолетным дулом. Чувство почти щемящей покинутости сжало мое сердце, но я быстро придушила его.

Выскочив из джипа, огляделась. Поселки Чукотки мало отличаются друг от друга – с редкими обитателями, заброшенные на произвол судьбы. Единственное, что пожалуй, отличало их друг от друга – это запах. Этот пах гарью и чем-то сладковато разлагающимся.
- Туда, - сказал Николай направляясь к серой пятиэтажке.
Толкнув дверь выстуженного подъезда и поднявшись на второй этаж, мы очутились у двери с облупившейся серой краской. На месте вырванного с мясом звонка висела картонка с выведенным от руки текстом: «тут живут люди»
- Гхм, - поинтересовалась я у председателя, кивая на плакат.
- В соседнем подъезде еще две семьи осталось... наверху одна. И так... по поселку еще десяток, - пояснил он и уверенно толкнул незапертую дверь.

Поправив ремень кофра на плече, я вышла на воздух. В квартире, пропахшей тяжелым бражным запахом Николай с дедом валили упитых охотников. Рассвет занимался тусклой дымкой. Мерзлая земля с четко хрустела под ногами. Мне нравился этот звук, прислушиваясь к нему, я с силой впечатывала свои шаги в землю, словно стараясь навсегда оставить в местной земле следы своего присутствия.
- Привет!
Подняв голову с удивлением обнаружила чумазую и растрепанную девчушку, смотревшую на меня с неподдельным интересом.
- Привет... – ответила я и оглянулась. Людей не было видно, девчушка была одна, - Ты живешь тут? – Она заулыбалась, но промолчала, - Почему ходишь одна? Не боишься?
- А кого бояться?
- Ну... злых людей.
- Нет... не боюсь! Они меня сами боятся!
- Ишь ты... - сунула руку в карман, нащупала чупа-чупс, он лежит тут давно, в самолете выдавали от укачивания и, вот пригодился.
- Держи, - я протянула его девочке. Та взяла его и заулыбалась смущенно из-под челки, - Как тебя зовут?
- Как ветер... – и она засмеялась озорно и звонко.
Смех ее солнечными зайцами разбежался по поселку, вдыхая в него на мгновение и жизнь, и движение. Вызывая к жизни образы людей живших тут когда-то. Усталых китобоев идущих домой, молодых матерей, ожидающих их с вахты, подслеповатых стариков, помнящих еще «ту» жизнь и «тот» язык.
- Красивое, должно быть, у ветра имя, - улыбнулась я, - Раз тебя назвали в честь него.
- На ней приехала? – поинтересовалась в ответ она, трогая ладошкой не остывший еще капот.
- Да.
- Заблудилась?
- Нет. Я тут по делу.
- А... – она гладила машину словно большое и послушное животное – ласково и внимательно, - Ищешь что-то?
- Нет...
- Не ищут только найдя... Ты нашла?
- Нет, - улыбнулась я, - Ничего не нашла.
- Да-а-а?... – протянула она и оглянувшись, долго посмотрела куда-то мне за плечо.
Повернув голову вслед ее взгляду, я увидела председателя, как-то очень неловко переминающегося на крыльце.
- У китов большое сердце... – сказала девочка.
- Да, - подумала я, - И глаз размером с мою ладонь... – и посмотрела на свою ладонь так внимательно, будто пытаясь прочитать по рисунку линий на ней мысли кита, - Тут должно быть зрачок... – казалось, он смотрит мне прямо в душу. С моей собственной ладони.
- Они видят сердцем... киты. У людей сердце больше... но часто они видят – меньше. Их сердца – слепнут.
Что-то дрогнуло во мне и резко подняв глаза я не увидела ее. Место, на котором секунду назад стояла девочка - было пустым.
- И куда подевалась...
За спиной раздалось сопение Николая.
- Все. Заперли. Можем ехать.

***

- Сессии значит не будет? – спросила она и перевернулась на спину и я, в очередной за сегодня раз, оценила безупречную форму её соска, - Когда улетаешь?
- Еще не знаю. На днях, скоро.
- Киты, значит? Романтично...
- Угу, - отозвалась я и потеревшись щекой о мягкую простынь, едко подумала что, пожалуй, да – романтики столько, что подавится можно, - Хочешь ракушку?
- А там есть?
- Понятия не имею... должны быть.
- Не надо.
- Ну, как хочешь, - и перевернулась на бок, - Спокойной ночи...
- То есть – я свободна?
- Совершенно... – и я не слышала как она уходила. Меня поглотил спокойный и ровный сон без сновидений.


Меня раздражают люди по утрам и особенно – не любимые женщины после близости. Утро – время целиком и полностью принадлежит мне, моей сигарете, моей чашке кофе, моей любимой радиостанции и утренней мысли, которая, каждый раз новая, обычно озадачивает меня спросонья, моему ритму, моему настроению – и подстраиваться под кого-то нет ни сил, ни желания.
Глядя в окно, я отхлебнула из кружки еще теплого кофе с молоком и вставила в губы сигарету, раздраженная утренним визитом Комсорга.
- Вы понимаете, - Римма имела привычку захлебываться словами, - Это все некая профанация! Нефтяные компании сами спонсируют исследования жизни китов и результат этих исследований всегда один и тот же – нефтяные разработки не нарушают жизненный цикл животных, но это же ясно идиоту, когда разговор идет о космических прибылях – какой другой результат может быть? Это все фальсификация! Да! Фальсификация, - она очень старательно, с какой-то симпатией выговаривала это слово, было видно, как оно нравится ей, как она играет им, подбрасывая мягким языком слога и звуки.
- На Чукотке нет морских разработок нефти, ведь так?...
- Нету... Да! А китобойный промысел?
- Почти на нуле... – я прикурила сигарету и глубоко затянулась. Через двор уверенно и быстро шел Николай.
- Да! А незаконный лов?
- Браконьерство?
- Конечно! Япония прикрываясь «научным» промыслом истребляет сотни китов! А ведь массовый промысел запрещен!
- Это общеизвестный факт, - я стряхнула пепел в грязный стакан превращенный в пепельницу, - Об этом в газетах пишут...
- Я не понимаю вашей пассивности!!! – Комсорг задохнувшись посмотрела на меня с возмущением, - Как вы можете об этом так спокойно говорить!!!
- Ну, а что вы предлагаете мне сделать?
- Надо осветить эту тему! Надо общественность поднимать!... Надо... Вот! Телевидение привлечь!... Газеты! Журналы!
- И телеграф...
- Что – телеграф?
- Захватить. Газеты, журналы, вокзалы и арсеналы.
- Да ну вас! Это не шутки совсем! Как вы этого не понимаете!
- Можно? – и Николай просунул голову в дверь.
- Ага! – сказала Комсорг и с неприязнью посмотрела на меня, - Интересно...
- И ты тут, пигалица, - и охотник протиснул свое крупное тело в дверь, как-то сразу заполняя собой пространство от самого пола до потолка.


- Устала?... – задохнулась она.
Я вынырнула из нее ощущая восторг аквалангиста, нашедшего наконец бесценную жемчужину, скрывавшуюся от него долго и искусно за стыдливо прикрытыми створками раковины. Вынырнула и перевела дух.
- Так почему же не улетела? – после паузы спросила она.
- Жду рейс.
- И самолеты не летают и пароходы не плывут. Да?
- Да. Лечу грузовым рейсом. Почти что – зайцем.
- Как увлекательно... – и она вздохнула в темноте, - Просто с ума сойти... Переться куда-то за тридевять земель, к черту на рога и ради чего? Ради китов? Не смеши меня...
- Что смешного?
- Я не верю в это. В твой искренний интерес к китам – я не верю.
Я прислушивалась к работающему за стенкой у соседей телевизору: ощущение чужой жизни где-то рядом, после чукотского безлюдья вызывало почти детское изумление:
- Тебе и не надо.
- Мне нет. А тебе? – и она потянулась ко мне всем своим вновь желающим телом.


- И ты тут, пигалица! - и сразу захотелось, чтобы он куда-нибудь сел, так его было много. Через чур.
- Ха!
- Что «ха»? Где этот твой медведь-телохранитель?
- Не медведь, а Берлога! И не телохранитель, а активист!
- Один черт, косолапый... Жужжите как мошкара, под ногами путаетесь...
- Убийца!
- Я в жизни женщины не обидел, - усмехнулся Николай, - Но за такие слова – можно и по попе схлопотать!..
- Это угроза? – с вызовом набычилась Комсорг.
- Бог мой, какие угрозы... какие вы, активисты, мнительные... Уж и пошутить нельзя!
- Сядь... вон на кровать, - не выдержав, попросила я.
- Он в прошлом году нашу станцию разбомбил! – зло сообщила мне Римма, - Да, да!
- Нет, все-таки надо по-попе-е-е... – и Николай привстав, потянулся большой ладонью к ее крупному заду.
- Нахал! – взвизгнула та и, схватив свою куртку, выскочила за дверь.
- Хорошая девка, - сказал Николай и подмигнул мне, - Только дурью мается... Ей бы замуж, ребеночка родить, а не природу спасать... – он вздохнул и начал рассказывать любимую, видимо, историю его вражды с группой «чукотская инициатива», я смотрела в окно, на туманные сопки, серое небо и думала о том, что уже привыкла быть одна и не вспоминаю тебя. Более того – я уже почти не помню тебя.

***

- И что... что ты замолчала? – Варька разлепила сонные губы.
- Есть хочу... – и я подтянула к себе меню.
- Можно есть и рассказывать! Мне на работу скоро, ты давай не отвлекайся!
- Угу... вот – омлет... Омлет хочу.
- Девушка! Нам омлет! Два!.. А почему они расстались?
- Я не знаю.
- Как это?
- Ну не знаю, не важно, важно, что расстались...
- Умерла?
- Нет, точно не умерла.
- Точно?
- Да.
- Хорошо... Она, наверное, была очень красивая?
- Нет, она не была красавица... но, конечно, очень хороша.
- Анна красивей ее?
- Анна другая. Но да – красивее... думаю, да – красивее, но дело ведь не только в этом. А соль у вас можно попросить?

***

- Так что же твои дельфины?
- Киты.
- Один черт, нет?
- Нет. Большая разница.
- Разница, - и она, улыбнувшись, откинулась на спинку стула, - Большая разница, - постучала зажигалкой по столу.
Я смотрела на ее рот, слегка вздернутую, верхнюю губу, лопнувший капилляр у крыла носа... Ленивую официантку, смешного дядьку за соседним столом перепачкавшегося заварным кремом и красного от ощущения своей неловкости.
- Вспоминать меня будешь? - и она посмотрела на меня лукаво. И я не могла понять, какой ответ она хочет услышать, - Правду говори, правду, - и она заулыбалась сильнее, улыбками выталкивая из себя внезапное желание.
- Черт! - сказал дядька и скомкал нервно салфетку.
- На меня смотри. Так что?
- Буду.
- Врешь!
- Не буду.
- Жаль! Я бы хотела… И особенно - перед сном.
- Зачем тебе?
- Ну… приятно чувствовать себя желанной. Разве нет? Что ты улыбаешься?
- Нет, ничего, - дядька, успокоившийся было, поймал мой взгляд и, дрогнув руками, нервно пролил кофе на белую скатерть. Коричневое пятно уверенно расползалось, вызывая его паническое смятение.
- Что же ты делаешь с ним? Посмотри, он чуть не плачет! - и она рассмеялась, - Так что же? Будешь вспоминать или утешишься в объятиях какой-нибудь чукотской красавицы?
- Хм... Это мысль... Все экзотика, - и я улыбнулась.


- Море неспокойно, - сказал Николай и сплюнул.
Мне гораздо большее опасение внушал разбитый баркас, или как там эта штука назвалась, на которой мы собирались выйти в море. Я подозрительно рассматривала хмурых охотников и честно говоря, мало им верила.
- Не боись! – прокричал дед, - Не утонем! Чай, не впервые! На вот тебе... – и он сунул мне в руки теплый термос, - Ты главное, держись крепче!
Порыв ветра ударил в ухо.
- Ну, с Богом! – перекрестился Николай и мне, как-то почти обреченно стало понятно, что отказаться от всей этой затеи нет ни малейшей возможности.


- Да что же... бывает! – Николай утешал меня. Второй день мы ждали солярку, которую все не везли. Проспавшиеся охотники скучали взаперти, играли в домино и требовали выйти во двор. Я откровенно боялась, что еще день и они начнут агрессивно требовать водку, но дед успокаивал, что мол:
- Есть еще времечко...
- Мы вот тут это... – Председатель помялся немного и, густо краснея, сообщил, - Решили мы, значит, пожениться... с Риммой... Да, вот.
«Опаньки!» - подумала я, разом вспоминая все женские прелести Комсорга.
- А Берлога как же?
- Да вот... жизнь, значит... – Николай помолчал и продолжил, - Сезон закончу и на материк подадимся. Хватит. Порыбачил... пора это... Ребенок как-никак! – закончил он почти с отчаянием.
- Поздравляю... – как-то вяло издалось из меня.
В окно постучали.
- Слышишь, журналист, - дед стукнул в раму кулаком, - Окно открой, черт!
- Что?
- Звонили тебе! Слышишь?
- Что?!
- Звонили тебе, говорю!... Да куда ты! Уже больше не звоня... Тьфу, ты! Неспокойная какая... – и деловито осведомился, - Когда у тебя, говоришь, свадьба... а, Председатель?

- Звонили, - равнодушно подтвердила толстая тетенька за стойкой местного почтового отделения, - Что вы нервничаете – позже перезвонят. Что у вас там – муж?
- Объелся груш... – пробурчала я и расстроено хлопнула дверью.
- Позже, - крикнула мне вдогонку почтальонша, - Позже перезвонят!!!
На самом деле, я ни от кого звонка не ждала, номер знали только в редакции, куда я сообщила его сразу по прилету. И тем не менее – спички в руках ломались.
- Эй, журналист! Солярку привезли!


- И-и-и... раз! – мотор булькнул, но не отозвался, - И-и-и... раз! - Николай ритмично вырывал язык из большого подвесного мотора, - И-и-и... – и обрадовался ровному рыку наконец, - Жива родимая! – и весело пообещал, - Ну, мать, прокатимся! – под глазом у него отчетливо вырисовывалась свежий фонарь.
- Угу, - отозвалась я, всем телом впечатываясь в скамейку и мечтала лишь об одном – пережить этот день. К страху большой воды навязчиво примешивался вкус тяжелого и мутного похмелья, - Фингал-то где поймал?
Николай оглянулся на съежившихся моряков сиротливо топтавшихся на берегу и сообщил деловито:
- Не проспались. Пойдем втроем. С дедом, - и закончил подмигнув, - Не помнишь? Значит... хорошо погуляли!
Ах, да... Вчера ведь была свадьба Николая и Комсорга.

- Го-о-о-рько! – Зычно проорали над ухом, и я поняла, что мне пора отлучится. Свежим воздухом подышать.
- Щаз... – кивнула сквозь надутые щеки и рванула что есть мочи на слабых ногах к выходу. На воздух, скорее, - Блядь... – вывернуло наизнанку. Что же они пьют тут? Технический спирт что ли?
Пальцы сунула в пачку сигарет и организм взорвался вновь.
- Но покурить-то надо! – и упрямо запихала фильтр в рот. Что это еще за выкрутасы? Что значит – не хочет, не может, надо, я сказала!
На улице было пронзительно тихо, если не считать подвыпившего гомона доносившегося из окна.
- Привет!
Подняла глаза, покачнулась, удивилась:
- Привет, девочка-которую-зовут-как-ветер.
Она смотрела на меня и грустно улыбалась, а мне отчего-то неудобно мятого лица, и что вот, пьяна и что нехорошо мне.
- У взрослых бывает такое, знаешь...
- Ага.
- Ну вот... – я тоскливо помялась на месте, с отчаянием понимая, что испытываю чувство пунцового стыда, - А что делаешь тут? Опять гуляешь?
- Ага.
- Понятно, - затянулась поглубже, - Понятно...
- А ты что делаешь тут?
- Ну... – я растерялась даже, неожиданно подумав – и правда, что?
Черное небо пронзительными белыми огромными звездами развернулось надо мной крылом какого-то гигантского ската и, не устояв на ногах, я свалилась в стремительный водоворот планет и скоплений газа. Обломки то ли астероидов, то ли кораблей стремительно неслись мимо меня, увлекая за собой, как сорвавшийся с цепи буй. Меня засасывало все быстрее, утаскивая за ноги куда-то туда, в темную глубину, откуда мне навстречу поднималась неторопливая и величественная тень. Тень великого отца и создателя жизни, несущего в мир все доброе и светлое. И тень эта внушала мне истерический ужас, ноги сводило судорогой, легкие разрывались от отсутствия кислорода. Я стремилась всем своим существом куда-то туда, наверх, где светит солнце и планеты стройными рядами следуют пути своих орбит, но тщетно. Течение неумолимо затаскивало меня на глубину:
- А-а-а-аыыы, - вздохнула всей грудью я и резко села в постели. В дверь стучали.
- Просыпайся, журналист! Звонят тебе! Просыпайся!

- Да...
- Алло! Алло! Слышишь меня? Привет!..
- Слышу. А кто... – и узнала тебя прежде, чем закончила фразу, - ...это...
Пауза.
Слышно, как трещит в трубке электричество, если оно там и есть и гулко стучит в висках. Почему-то медленно, тягуче. Как застоявшийся кисель стекающий по капле.
- Как неожиданно... – говорю я. И слышу свой голос со стороны – такой далекий, далекий, откуда-то из прошлой жизни.
- Что говоришь?.. Слышно плохо! Говори громче... Еле нашла тебя, хорошо, в редакции подсказали! Далеко же ты забралась!...
Я слушала тебя и вспоминала сон, что же я увидела там, в темной глубине?... Неясная догадка свербела где-то в лопатках, но вспомнить все не удавалось.
- ... Так что? Что ты молчишь?... – спрашиваешь ты, - Что говоришь, не слышу?!
- Пока, говорю, - и вешаю трубку.


***

Самолет заходил на посадку. Слегка потряхивало и прислонившись затылком к подголовью кресла я с каким-то тихим облегчением радовалась, что:
- Дома... – и включила свет. Опустила муркнувшего кота на пол.
- Буду скучать по нему, вы уж заходите в гости. Вместе! – соседка-бабушка приложила руки к груди и улыбнулась немного смущенно.
- Непременно, - обещаю я, хотя знаю, что не зайду.
Квартира встретила меня отключенным телефоном, запахом давно непроветриваемых комнат, легкой пылью на полках, завядшим и уже даже высохшим декабристом на подоконнике, старыми памятками на холодильнике, которые с сгребла одной рукой и выбросила в мусорное ведро.
Открыла окна, села за пустой стол, привычно пододвинула пепельницу, не глядя нашла спички на обычном месте. Затянулась. Огляделась. Отвыкший от меня и собственного дома кот побродил по комнатам и пришел на кухню.
- Мяа...
- Точно, - согласилась с ним. Мы стали чужаками. Почти не знакомыми. Прошлое смыто тяжелой волной. Унесено в подводные закрома, отныне – все впервые.
Я не умею продолжать жизнь, моя история - начинать все с начала.

- Держись крепче! – и баркас качнуло так сильно, что краем он почти зачерпнул воды.
- Слаба! – прокричал дед задорно и похлопал меня по спине.
Зуб на зуб не попадал, брызги в лицо и качка в организме.
- Моряк бы из тебя не вышел!
- И не надо... – мычу я.
- О-о-опляяяя! – и, на мгновение зависнув в воздухе, мы упали с волной вниз, - Сейчас поближе подойдем! – Николай радостно заулыбался, - Рассмотришь! Вон! Видишь?
Но я ничего не видела. Волны вздымались, меня мотало и мутило. Сжав зубы, я старалась удержать равновесие и больше всего на свете хотелось сесть прямо на дно лодки и сидеть там, крепко вцепившись в скамейку.
- Вон! Вон! Смотри же! Ах, черт!
Вылетаю торпедой. Мюнхаузеном из пушки.
- Шутник!... – это я услышала уже откуда-то совсем из другого мира, где звуки приглушены, туман в голове, холодно и вода во всех плоскостях, - Держись! – и вижу, откуда-то снизу, как Николай перегнувшись через борт большой и сильной рукой хватает меня, - С крещением! – и ломаюсь телом пополам, - Воды не хлебнешь, моря не узнаешь! – и он смеется заливисто и громко, и я, ненавидя его, подозреваю, что все это устроено – специально: и волны, и качка и киты тут, наверное не водятся уже сотню лет.
- Сволочь! – хочется прокричать мне ему, но из горла вырывается лишь бульканье и я кашляю, пытаясь перекинуть ногу через борт. Дед помогает мне и мне кажется, что это все – какой-то дурной сон.
- Далеко не ушла бы! – ухмыляется дед и дергает за веревку, обмотанную вокруг моего пояса.
Мне холодно, дед сует флагу с чем-то горячительным в руки, стукаюсь зубами о горлышко, глотаю пойла, лодка вновь падает и организм рвет, свешиваю голову за борт и...
Я точно вспомнила, что я видела тогда...
Темная тень все приближалась и у меня уже не было сил бороться, я замерла, поддавшись течению и оно вдруг отпустило меня и, паря, наблюдаю как неясная громада приобретает все более четкий контур. Она приближалась неумолимо и плавно, скользя в неторопливом танце, ужасающем и прекрасном. И я совершенно четко знаю что это.
- Мертвый... мертвый кит... – шепчу я и смотрю в огромное око, мне кажется целую вечность, не в силах оторвать глаз.
- Живой... – говорит спокойно Николай и кит растворяется в темной воде, не оставив следа, - Пора домой, - и лодка вдруг, совершенно спокойно и без качки устремляется к берегу.

- Мяа! – говорит требовательно кот и запрыгивает на колени. Топчу сигарету в пепельнице, набираю номер.
- Да?
- Анна?
Пауза.
Тишина.
Его тело, даже мертвое внушающее уважение, неспешно проплыло перед самым моим лицом. Ласты, раскинутые словно крылья птицы, отливающие белым светом рассекали воду легким шелестом мириадов мелких пузырьков. Он уходит неспешно, но быстро сливаясь с дневным светом, тонкими лучами пронзающими темноту.
- Что ты делаешь тут? – спрашивает девочка-как-ветер, я тону в ее черных глазах. У нее бубен за спиной и... У чукотских ангелов вместо крыльев плавники.
- Шаманка... – шепчут губы.
Она смеется заливисто и растворяется медленно в темноте.
Глажу кота, он приживается и слегка трясет хвостом.
- Я в Москве.
- Сейчас приеду, - кладет трубку и я слышу гудки, гудки, гудки. Сливающиеся с четкими ритмом поющего бубна.

Vdova (с) Москва, 2005