Если боги хотят наказать человека, они исполняют его желания.
Оскар Уайльд.
«Отдала бы все на свете…» — это я помню. Именно эта мысль пульсировала во мне сильно и неуспокоенно. «Отдала бы все…» — виски невыносимо ломило, и эту дрожь в руках никак было не унять. Трясло сильно и часто, то ли от нервного напряжения, то ли от количества выпитого алкоголя. Зажатая пальцами сигарета птицей клевала край пепельницы. О чем я думала тогда еще? Да ни о чем. И мыслей, кроме этой, не мысли даже, а марева нестерпимого, рвущегося из нутра желания, взрывающего мозг невозможностью исполнения ничто, ничто больше не наполняло мое существо. Желания тяжелого, словно ушедшего с глухим звуком камня в темные воды густой глубокой осенней воды. Желания, совершенного в своей законченности.
«Я отдала бы все на свете, чтобы ты была со мной»…
А потом? Что было потом?
***
Офиса не было на месте. Густыми хлопьями снег заносил небольшой, аккуратный котлован отгороженный синим строительным забором в красных, пластмассовых фонариках на черном жирном проводе.
— Здесь дом был! – прокричала я бородатому таджику в оранжевой жилетке.
— Был! – закивал он головой.
— И где он?
— Нет!
— Я вижу что нет… А куда делся?
— Нет!..
— Я вижу, что нет! Но ведь был! В пятницу был, в понедельник нету. Куда делся-то?…
— Нет!
— Тьфу, ты, екарный бабай!… — понятно, что от таджика, из всего русского хорошо знавшего, по всей видимости, только разнообразной тональности отрицания, добиться ничего не получится. Но ведь ерунда какая-то выходит: вчера был дом. Красный кирпич. Два подъезда. Три этажа. Высокие потолки. Во дворе помойка. На помойке крысы. Люк. В асфальте у входа люк семнадцатого года. И что? Что теперь – дыра в земле и привет?! Бог с ней с работой, но так… целое здание, без предупреждения, каких бы то ни было слухов или разговоров… Хотя, конечно, в Москве и не такие дома сносят. Зарплату, опять же, не отдали.
— Сволочи, — сказала я кому-то в котлован и задумалась.
Привычки глубоко погружаться в работу у меня никогда не было, с коллегами я не дружу, и номеров их телефонов в записной книжке не держу. Единственный номер бухгалтера находился вне зоны действия сети. И что мне теперь делать?… Я оглянулась по сторонам. Свободный день случился нечаянно, а я решительно не знаю, чем его занять. Вот так вот раз – и проморгаешь жизнь, если не всю, то важную ее составляющую. А, казалось бы, мелочь, с утра заело давно барахливший замок.
— У вас ключ не тот, — сказал мне слесарь, бросая дрель в разбитый портфель.
— Как не тот? — моя связка, мой брелок. Много лет подряд два раза в день я занимаюсь с этой дверью легким петтингом: всунул, повернул, высунул.
— Видите? Желобки не совпадают. Это ключ не от вашей двери.
— А от чьей же тогда он двери?
Он лишь пожал плечами.
И вот, потратишь время на ожидание слесаря, думы о судьбах замочных ключей, о том, что надо было давно замок поменять, да матушка лень – глядишь, вместо места, где прошло несколько лет твоей сознательной жизни — только дыра в земле, труб потроха и комья мерзлой, почему-то желтой, земли под ногами. А люка особенно жаль. Раритетный был люк. Исторический.
Да и вот еще что… весь день выламывает спину. С чего бы это?
***
«Я веду с тобой бесконечные диалоги целую вечность. Эти разговоры, которые ты никогда не услышишь, уже давно стали неотъемлемой частью меня самой. Ты давно превратилась для меня в легенду. В идеальный миф, подробности которого отшлифованы поколениями сказителей и в котором ты — всего лишь повод для моего вдохновения. В реальность, сотканную в тончайших деталях, где ты реальная — мне не знакома. Мифы удобны именно своей безукоризненностью, совершенством и законченностью. Вот и сейчас, тыкаясь лицом в стекло такси на резких поворотах, я говорю тебе: «Знаешь, на этой улице я могла бы жить. Сюда, на эти тополя выходили бы мои окна. Первый этаж, решетка на окнах, узкая кровать и два, не поверишь, два неисправных черно-белых телевизора в одной, очень небольшой комнате. Отсюда даже видна эта дурацкая новомодная синяя многоэтажка, в которой ты снимаешь квартиру, и двор которой мы так часто метили торопливым пунктиром наших шагов. Я могла бы засыпать и видеть свет в твоих окнах. Или не видеть. Отвратительно тесен мир. Все мы бродим одними и теми же тропами, и в этом есть какая-то непостижимая, сводящая с ума многосложность. Здесь, сейчас, в этот самый момент, в этом самом городе, в этой самой точке — существует бесконечное множество реальностей. Хорошо, да, соглашусь, не бесконечное, десять миллионов, не считая нелегалов и гостей столицы, но разве этого мало?»
— Тут направо, по кольцу сразу налево и на разворот.
— Точно?
— Точно, точно.
Но таксист не верит, у него свои приметы, своя разметка этого островка асфальтового мира, разрисованными белыми линиями. На моей карте он зацелован до сломанных светофоров, которые замирали в извечном красном, не решаясь оторвать меня от тебя.
— Там где церковь что ли?… — спрашивает он.
Церковь? И, правда. Надо же. Боже. Каюсь. Тут я никогда не поднимала глаз выше линии твоего рта.
В лифте не нашлось кнопки с номером двенадцать. В доме было десять этажей.
— Да что же это такое… — шепчу я беспомощно. Я точно помню ее: стандартная, плоская, с черным глазком вызова, слегка перекошенная от частого и сильного нажатия и рядом талантливо выведено маркером «12». Нахапетов лично рисовал. Чтобы все, кто ехал к нему в гости, точно знали этаж. «Очень странно», — подумала я, вышла на десятом и решительно нажала на давно знакомый звонок его двери.
— Ты ремонт что ли сделал, Нахапетов? – снимая перчатки, поинтересовалась я, — Обои переклеил?
— Нет. Чай будешь? – отвечал он уже из кухни.
— Буду, буду…
Квартира Нахапетова рождала во мне чувство некоторого не узнавания.
— С сахаром? – кричит он.
— С сахаром, сахаром… — киваю я головой и оглядываюсь с легким недоумением, — Послушай, ну ведь раньше были желтые обои. Нет?
— Всегда были эти, — он входит в комнату прихлебывая, — Держи свое пойло неправильных людей. Как ты можешь пить эту гадость? Ты знаешь, сахар убивает вкус!
— В этих пакетиках? Это пыль, а не чай, — говорю я.
— Пыль с сахаром, это вообще — пошло! — говорит он и сует мне в руку горячую кружку.
— Так разве не желтые? — я делаю глоток сладкого чая и успокоено замечаю, что Нахапетов как наливал воду из-под крана, так и наливает, — Фу, отрава. Купи фильтр уже!
— Скоро Новый Год, — усмехается он, — Сделай себе подарок, купи фильтр, мне так он не очень-то... Послушай, — говорит он мне, — Послушай, дались тебе эти обои…
— Эти – кремовые.
— Я как-то не обращал внимания. Знаешь, зависит от освещения, — он улыбается, и я думаю, что в сущности, он прав. Желтые, кремовые – разница не велика и я говорю ему:
— Представляешь, у меня работу снесли.
— Как это?!
— Так. Был дом – нет дома, — и все-таки что-то не дает мне покоя.
Неясное чувство легкой тревоги и ощущение, когда-то давно виденного, забытого и вновь извлеченного из архива сознания сна. Неприятно волновали слегка вогнутые, словно преломленные через призму кремовые стены в тонкую коричневую полоску. Под моими пальцами легко шуршит бархат пыльной бумаги в небольших буграх бетонных неровностей, остатках паутины, лопнувшего шва обоев. Рука уверенно скользит дальше. Она знает этот путь. Она следовала ему годами и тренированная до автоматизма, она не терпят возражения, но – выключателя не было. Словно споткнувшись, ладонь беспомощно застыла на привычном месте. Физику не обманешь — он тут был. Еще не веря до конца, я уставилась на стену – она колыхалась едва заметным прибоем и это непрерывное, словно нагоняемое волной движение вызывало неприятное, почти рвотное головокружение, — Выключатель… где?
— Тебе темно? Там за дверью. Все собираюсь перевесить, а то неудобно.
Я еще раз провела по стене ладонью, словно пытаясь убедиться в совершенстве совершенного обмана.
— Ерунда какая-то…
— Да уж, — не слушает меня Нахапетов и извергает из себя ворох новостей.
Уже вечером выйдя на улицу, спохватилась, что забыла у Нахапетова перчатки, но возвращаться было лень. В общем-то, культурная программа на сегодня исчерпана. Домой, ночной сеанс с недавно скачанным советским фильмом, пазл валяется неделю как, луна все не соберется в круглый, гармоничный блин. Брякнув в кармане брелоком с новым ключом, я подумала еще о том, что жизнь моя, ее ход, течение разбито последнее время на фрагменты, дергаясь на стыках монтажной склейкой и боком съехавшей перфорации – вот я вышла на улицу, и эпизод закончен. Можно резать.
***
Открыв глаза, я уставилась в потолок. От соседей сильно тянуло вареной курицей. Солнце, пробиваясь упрямо через щели жалюзи, настырно лезло в глаза. Я прислушивалась к уличным звукам: проезжающим машинам, надрывающейся во дворе тонкоголосой соседской колли, будто ожидая какого-то совершенно необыкновенного утреннего чуда. И зажмурившись, я вдруг отчетливо, почти ощущая на вкус, очень трезво поняла, что сейчас – оно произойдет... Ну... Ну!.. Но его не произошло. Я открыла глаза. И уже стоя в душе, придумывала оправдание не случившему — чудо, конечно же, произошло. Но не здесь и не со мной. А мне, с моей печальной душой и моим бренным телом, предстояло сделать сегодня кучу важных дел. Например – выпить кофе в каком-нибудь кафе, изучить список актуальных выставок, лекций, сеансов кино и найти какого-нибудь спинных дел мастера, потому что спина изводит уже совсем не прилично. Да и вообще, надо же как-то убить время, когда давно убит сам.
Телефон зазвонил, я сняла трубку и сказала в нее:
— Алло.
— Проснулась? — сказал мне голос Нахопетова, — Вот что, приходи вечером, будет весело, девушки хорошие и перчатки заодно свои заберешь… Слышишь?
«Веришь, когда я оторвалась от материка, не было страшно. Мне казалось, это такая краюха – необъятная, целый континент, где до горизонта – поколения пути и мне идти, идти нескончаемой дорогой и так никогда не дойти до линии обрыва. Но потом, когда все дальше в темный простор, когда дно проваливается глубоким пятном и приобретает сильно условный и, в общем-то, бесполезный смысл, точнее – совсем этот смысл утрачивает. Когда старые дорогие близкие расплываются кто куда, а новые так и не причаливают, ты спохватываешься и понимаешь, что от вселенной под ногами остался маленький скользкий обмылок, которого только и хватает на то, чтобы тщательно намылить веревку».
— Алло! Уснула ты там что ли?… Эй! Так придешь?
— Приду, — обещаю я и вешаю трубку.
***
У Нахапетова как всегда накурено, и даже в комнате, и как всегда полно каких-то людей.
— Вино будешь? – спрашивает меня какая-то темноволосая скуластая девушка. Почти еще совсем молодая, но уже приблизившаяся к ответственной черте зрелости. Она еще не видит ее решительного росчерка, но мне уже понятно, что за печаль поселилась в ее межбровной складке. И мне, пожалуй, нравятся такие как она — немного угловатые, немного мальчиковые, но полные невыразимой, непонятной посторонним, нетипичной женственности, совершенно особенной лесбийской сексуальности. Я не пью вина, я вообще не пью никакого другого алкоголя, кроме напитков сорока градусов. Хотя, вру. Этого я тоже давно не пью, но головой киваю и спрашиваю, — Как тебя зовут?
Их всегда как-то зовут. Маша, Катя, Света, Даша, Галя, Ира, Ксюша. А один раз была даже Адель. Или Миранда. Или Жозефина. Или… ну не суть. Первое время, ты целуешь их сухим ртом где-нибудь на кухне, между пятым и шестым стаканом виски. Затем быстро делаешь вывод, что нет смысла запоминать их лица. Их лица обреченно одинаковы. Впрочем, также как и вкус. Ты даже делаешь несколько попыток привести их домой и, трахая на давно не менянных простынях, думаешь о чем-нибудь эротичном, пытаясь почувствовать хоть какое-то возбуждение, а затем — попытки прекращаются. Нет ничего отвратительнее морального самоизнасилования, к чему весь этот вздор, состоящий из чужих неинтересных оргазмов и факта, что твоя сексуальная собственная заинтересованность покинула меня вместе с той женщиной, фотография которой раньше стояла на твоем прикроватном столике.
— Где мои перчатки?
— Уходишь уже? Может, останешься? Нет? Ну, ладно. Пока… — Нахопетов закрывает за мной дверь, а я нажала кнопку первого этажа, и тут в кармане настырно завибрировал телефон.
— Ну, и привет! — сказал мне женский голос в трубке.
И я подумала:
— Опа, — точнее, я не так подумала. Я подумала: «О-паааа...»
Это какое-то особенное чутье. Или, может быть, это мозг обрабатывает информацию чуть раньше, чем ты своим сознанием, или даже знанием (я ведь точно знаю, что я ее не знаю!) соображаешь, что к чему. В общем, она сказала «Ну, и привет!», а я уже понимала, что что-то, чего я не знаю, но знает она, дает ей право вот так вот, с такой вот интонацией, говорить мне: «Ну, и привет!». Близость. Это называется — близость.
— Что молчишь, куда пропала, — спросила она и было непохоже, что она злится, или что расстроена, или что я что-то обещала ей (например, завтра позвонить) и обещание это не выполнила. Скорее, в ее голосе звучало недоумение. Недоумение с примесью, с легким таким, терпким, вкраплением требовательного нетерпения. Спросить «А вы кто?» не представлялось возможным, и поэтому я просто посмотрела на экран телефона, ведь если мы знакомы, должен же быть записан ее номер. И точно. На экране было написано: M.T.
— Опа! — сказала я.
— Может, — с насмешкой спросила знакомая моему телефону M.Т., — Хоть спину показать придешь?
— Приду, — осторожно сказала я, — А куда?
— Нет, ну ты здорова, а? — как-то даже не удивилась M.Т., и, издав легкий смешок, повесила трубку.
Меня всегда занимали такие вот архаичные понятия речи. Что значит «повесила трубку»? Куда она ее повесила? На что? За что? Даешь новые технологии и оправдательный приговор для многих миллионов трубок! Отныне, просто нажимают отбой и убирают в карман. Я послушала еще некоторое время короткие гудки и тоже — повесила трубку.
Положив телефон в карман, я просто нажала кнопку звонка и сказала многозначительно открывшему дверь Нахопетову:
— M.T. звонила.
Он что-то жевал в этот момент, а потому ответ его был невнятен, что-то вроде «Ну, и что?» и что-то еще про «неудивительно» и «обычное дело». Из всего я сделала вывод, что загадочная ЭмТэ Нахапетову знакома, но отношение у него к ней двойственное. Определенно, он радует меня своей постоянностью – к тебе у него тоже было двойственное отношение.
— Послушай, — сказала я решительно, — У меня к тебе два вопроса.
— Ну, — прожевал он, — Ты войдешь?
— Я так спрошу. Где она живет, и как ее зовут?
Тут какая-то пауза возникла. Не то чтобы многозначительная, а я бы сказала – свистящая. Как будто на огромной скорости тебя вдруг изрыгнул из себя реактивный пассажирский самолет, и ты стремительно летишь к земле пристегнутым к модному креслу «Рекаро» и думаешь только об одном, только об одном – как бы мимо пролетающая птица не обгадила твои модные белые брюки. В общем, Нахапетов молчать перестал и довольно живо предложил поехать вместе.
— Девочки, не скучайте! – кинул он вглубь своей веселой квартиры и бодро захлопнул дверь.
Ведь он и адрес знал и имя и, что не менее важно (тут он, довольный своей шуткой рассмеялся), как выглядит «искомая особа». Так и сказал, входя в притомившийся ожиданием лифт:
— Искомая особа!
И предложил мне купить ей цветы.
***
«С тех пор как ты ушла, моя жизнь утратила, какой бы то ни было, вкус и смысл. Непреодолимая скука существования наполнила все мое существо. Есть люди, которые справляются. То ли их души полны всезаживляющего елея, который изливается на их раны, как сосновая смола на зарубки от ударов железного топорища. То ли пуля-дура их не берет, потому что они и есть — железное топорище. То ли душевные внутренности их состоят из пластичной жевательной резинки, которая и надувается, и растягивается, а если порвется, то ее можно еще немного пожевать и, в принципе, она готова тянуться и видоизменяться дальше. Если, конечно, не приелся вкус. А бывают такие как я. С маленьким запасом прочности, непрактичные стаканчики одноразового применения. Меня наполнили, опорожнили и можно выбрасывать. Как стаканчик я больше не годна, хотя... Хотя, находятся умельцы, которые мастерят из мусора поделки. Это да. Про это тоже не стоит забывать».
***
«Ну ты здорова, а?» — спросила меня смешливая незнакомка. Даже не знаю, что и ответить. Последние несколько часов жизни значительно подорвали мою уверенность в чем бы то ни было. По-хорошему, вопрос «Здорова ли я?» не надо бы задавать себе. Так можно спрашивать друзей, когда они чихают и температурят (и ты при этом точно знаешь, что, конечно же, не здоровы. Но это не важно. Это такая демонстрация заинтересованности и проявления заботы). «Нет, ну ты здоров, а?» — можно кричать футбольному судье в телевизоре, болея за какую-нибудь сборную Турции против сборной Гондураса, на каком-нибудь чемпионате мира. Или вот еще вариант – стучать в окно соседа в автомобильной пробке и, делая страшное лицо, интересоваться его здоровьем, здоровьем его жены, мамы, папы, тети, дяди и всей родни до третьего колена.
Но вот так вот – рассматривая карту московского метрополитена, хватаясь за поручень на резких кренах переполненного вагона и вспоминать реальность, в которой «Щелковская» идет после «Первомайской». После, а не наоборот. Вот это, я вам скажу, задача.
Оказалось, что М.Т живет почти у МКАДа. И вот мы уже месим грязь в географическом районе улиц с северными названиями и чертыхаемся. Шли уже давно, и впору было бы ехать на маршрутке, но Нахапетов экономил, а я… я тоже.
— Как ты думаешь, — спросила я после сложного штурма очередной наледи на давно нечищеном и утоптанном множеством ног тротуаре, — У нас с ней нормальные отношения? — и я старательно сделала «независимое» лицо.
— Почему ты спрашиваешь? — косо и недобро посмотрел на меня Нахапетов. Конечно, он замерз. Это и дураку ясно, что в таком по-щегольски узком и тоненьком пальтишке марш-броски на такие расстояния противопоказаны. Он хмурился, поднимал плечи все выше, а руки прятал в карманы все глубже. К слову сказать, при всем обилии недостатков, мой друг обладал одним неоспоримым достоинством: свое мнение (по какому бы то ни было вопросу), если оно у него, конечно, было (а узнать мне это так и не удалось, потому что он его так ни разу и не озвучил), он держал при себе.
— Твою дивизию!!! — неловко вскрикнул он и, не вытаскивая рук из карманов, начал заваливаться куда-то в бок. Как-то очень вязко он падал, как будто съемка в рапиде, а я стояла и смотрела, как он тонул в болоте своего неторопливого погружения в сугроб и перед моим мысленным взором, как в космическом вакууме осколки от взрыва сверхновой звезды, проносилось бессчетное количество быстрых сверкающих мыслей. Может я сплю? И в этом дурацком сне, как в искревленной реальности все чуть-чуть не так, немного «не до», но в общем и целом как-будто в порядке. Или я случайно провалилась в какой-то другой, очень похожий, но другой мир? Когда это произошло? Пока я спала? Или поскользнувшись упала по пути с работы домой? Или эта несносная соседская колли пролаяла дыру в оболочках эфирного пространства? Что я вообще знаю обо всем этом, кроме поверхностного знакомства с творчеством Урсулы Легуин и ее бесконечными мирами? И тут огромный астероид врезался мне прямо в мозг.
Стоп.
Подожди.
Ну, конечно!!! Сон, это ведь работа твоего собственного мозга, он выстраивает рисунок повествования только из тех фактов, с которыми соприкасался лично – в бодрствующей реальности. А в моей реальности Нахопетов знаком с тобой. Более того, это он нас с тобой познакомил.
— Ты давно видел… — и твоя фамилия срывается с моего языка.
Нахапетов, наконец, упал и с удивлением смотрит на меня.
— А кто это?
Итак. Я не сплю. Тогда варианта два – либо я помешалась, либо и в самом деле, эта дурацкая колли пролаяла дыру в которую меня и угораздило свалиться. Вопрос только – зачем? Почему? И для кого, наконец. Главные вопросы режиссуры.
***
«Знаешь, я научилась жить без тебя. И как только я научилась, как только этот факт свершился, свершился окончательно, бесповоротно и навсегда – другие привязанности потеряли для меня, какой бы то ни было, смысл. Что-то ослабло в тех связях, которые крепкой спайкой спаивали меня с близкими людьми. Это могли быть гибкие канаты, гуттаперчевые и хорошо растягивающиеся или наоборот, крепкая стальная сварка, жесткое сцепление, которое не опускало далеко или надолго, все эти связи враз утратили свою силу. Словно что-то надорвалось, что-то очень важное. Словно мой маятник упал.»
***
Мы поднимались по лестнице обычной многоэтажки, и она мне ни о чем не говорила. Вонял мусоропровод. Не воняло котами. Лучше бы наоборот. Еще пахло жареными блинами, пустыми пивными бутылками, комариным теплом и сигаретным пеплом. Хлопали двери, и как-то немного суетно было в подъезде.
Если мартышку подвести к зеркалу, то первое что она сделает – повернется к нему спиной и начнет рассматривать свой зад. Это не потому что она такая недалекая и вообще – обезьяна. А от того, что она прекрасно видит чужие попы, в курсе их достоинств, недостатков, прелестей и изъянов. Но рассмотреть свою, она, увы, не в состоянии. До тех пор, пока рядом не появляется зеркало. Ведь в зеркале можно увидеть и спину, и попу, и что во рту творится, почему в носу дырочки и какие они. У обезьяны, смотрящейся в зеркало, происходит процесс самоидентификации – она познает себя. Она знакомится со своими неизвестными ранее сторонами. Это история про меня. Это я – та самая мартышка и, стоя перед обитой дерматином старой дверью, готовлюсь к знакомству с новой, неизведанной частью себя. А это, знаете, не всегда приятный опыт.
***
«Я помню, как все это случилось. Я уже почти не помню, как началось, это было так давно, так не со мной и совершенно точно – не в этой жизни. Но я помню, как все кончилось. Этот момент отпечатался в моей памяти так тщательно, будто нарочно. Тепло не было. Дул сильный ветер и снег, хотя и был пушистыми хлопьями, но несся к голой земле такими стремительными косыми линиями, что казалось, расчерчивал пространство жирными белым графитом поверх неясных силуэтов, высвечивающихся в тусклом свете уличного освещения. Я смотрела из окна, как полная тетка выгуливает упрямого пинчера и слушала, как на кухне ты в который раз говоришь кому-то жарко в телефон: «Я позвоню тебе завтра… Завтра». И все кончилось. Очень просто. В один момент. Секунду назад было, а миг спустя раз – и тебя больше нет со мной. И мне даже обидно было немного, что все так… прозаично. Так обыденно. Так просто. Денег на такси не было. И мне было и лень и холодно опять выходить на улицу, добираться до ночного метро в выстуженной маршрутке, ехать в пустом метро, ловить машину до дома. Мне просто не хотелось выходить на улицу, в этот промозглый мрак. И этого мне не хотелось больше, чем не видеть тебя.
Поэтому, я сделала вид, что ничего не слышала, ты сделала вид, что ничего никому не говорила, и мы легли спать. Ты по-прежнему меня обнимала и пристраивала голову на моем плече, а я как обычно у тебя, продрогла под тонким одеялом. А утром уехала. Позавтракала и уехала.
Вот и все.»
***
M.T. оказалась совсем не такой, как я представляла. Нет, нет! Я, конечно же, не успела ничего такого придумать в подробностях и деталях, но как человек, знакомый с собственным вкусом, ожидала увидеть что-то совершенно определенное. Поэтому, несколько опешила. При некотором рассмотрении ее можно было бы назвать… хрупкой. Да, да. Именно хрупкой. Ну, это что-то из ряда вон!
Не люблю хрупкие предметы, хрупких людей и хрупких понятий – они требуют бережного и внимательного отношения, а я так не умею. Мне нужны четкие линии, резкие контуры, понятные границы – все как на известном портрете Ахматовой. Я и импрессионистов по этой самой причине не люблю. Муар, размытость, тонкость чувств, воздушность эмоций. Позвольте, я поколение, при котором развалился комсомол, и появилось МТВ, по телевизору начали показывать, откуда берутся дети и как делать трупы. О чем вы люди?! Цинизм – это самое первое качество, которое привили…
— Ну, и что стоите-то?! – прервала возмущенный полет моей мысли ЭмТэ слегка удивленным вопросом, — Тряпки берите, тазы!
И только тут я заметила, что она стоит в высоко закатанных штанах и в резиновых сапогах по щиколотку в воде. И что голенища этих сапог невозможно велики для ее худых ног.
— Разуться лучше на лестнице! — кричала она уже откуда-то из потрохов квартиры.
— Хорошо, что не кипяток, — потрогав воду, сказал Нахапетов и стал стаскивать с ног дорогущие ботинки.
Лило откуда-то сверху. Где-то что-то толи прорвало, толи сорвало, толи пробило. В общем, это была уже третья из пролитых насквозь квартир. Снизу прибегала озабоченная армянка и, прижимая пухлые руки к груди, причитала:
— Впитайте, впитайте ее всю! У меня рррэмонт! У меня рррэбенок! Умоляю!
— Да что нам ее – выпить что ли! – бросая тряпку в таз, не выдерживал Нахапетов.
— Умоляю!!! – делала круглые глаза армянка, но помощь свою не предлагала.
Гоняя тряпкой по квартире волны, я исподтишка рассматривала ЭмТэ. У нее оказались сильные руки со слегка выступающими венами. Голос, надтреснутый совсем чуть-чуть, с едва уловимым песком, приятного тембра и, когда-то видимо, короткие, но сейчас отросшие волосы, цвета печеного ржаного хлеба. Отжав в очередной раз тряпку, она оттерла рукавом лоб, уперла руку в бок и, глядя прямо в глаза, и с легкой усмешкой спросила меня, застывшую в неловкой позе:
— Чего подсматриваешь? Соскучилась что ли?
Я выпрямилась и подумала, что, наверное, она права, я ведь могу рассмотреть ее вот так – без обиняков, в подробностях, в упор. В дверь ввалилась армянка с трагичным лицом и заголосила, что ее , — «Бэз ножа зарррезали! Зарррэзали! Зарррэзали!!!». Судя по энергичным телодвижениям, резали ее весьма воодушевленно.
— Тьфу, ты! – сказал Нахапетов.
— Ну, все! Титаник – не спасти! Бросаем тряпки! Бросаем, бросаем… — сказала ЭмТэ и пошла на кухню.
— И что дальше?
— Дальше — будем пить чай!
— Чай?
— Да, да, чай!
Я зашла на кухню и смотрела, как она не может дотянуться до верхней полки, на которой стояла пачка заварки. Подошла, достала.
— И чашки, — попросила она меня тихо и, как мне показалось, немного смущенно, — Они вот там стоят… Ой! А воды-то, воды-то нет!
— Как нет?! – кричал из прихожей Нахапетов, — Да полный же дом воды!
Она хохотала и говорила, что стояк ведь перекрыт и что «голубчик, ну голубчик, сбегай, а?» Нахапетов говорил, что он бежать не может, что пятый этаж без лифта и что он изнурен непосильным трудом и что лучше пусть сбегает вон она. И кивал на меня. А я говорила, что я, конечно, сильно условная девочка, но все-таки из нас троих – он мальчик больше всех, вот пусть и бежит. И он побежал, а мы остались наедине.
У M.T. был сервиз. Меня это удивило. Уже давно на современных кухнях живут вместительные кружки с удобными ручками. Эти кружки не надо ставить на блюдца. Их можно крепко брать в руку за ручку или всей пятерней за край и, прихлебывая чай, не бояться обжечься. Они термостойкие, эти кружки. А сервиз – это что-то из прошлого: тебе пять лет, у тебя день рождения и мама, готовясь к приезду родственников, накрывает на стол. Белая скатерть, чешский фарфор – красиво вырисованные сливы на красных листьях, в легких зеленых завитках. И торт в холодильнике. Кстати, о маме. Я достала телефон и быстро нашла ее имя в записной книжке.
— Так давай-ка, неси, неси все в комнату… — и ЭмТэ нагрузила меня блюдцами, чашками и ложками, — На вот, чайник заварочный тоже возьми.
— Алло! – сказала мне мама.
— Привет!!! Слушай… Хотела спросить, а почему раньше торты ставили в холодильник? Их что — ели холодными?
— Нет, — ответила моя мама, — Просто покупали заранее, не было же ничего… да и знаешь, они раньше портились! Это сейчас…
— Понятно, — сказала я, — Пока.
— Пока, — сказала мама и повесила трубку, а я подумала, что вот интересно, что же еще в этой жизни не так, как в той, кроме моей женщины и моей работы.
— Ты матери только за этим звонила? Спросить про торт?
— Почему нет? – в принципе, в этом есть некоторая закономерность. Моя работа меня убивала. День за днем, она методично травила меня своей…
— Да где же Нахапетов ходит, чаю хочется ужасно!
… своей невозможностью. И заниматься ею было невозможно, и бросить. Слишком хорошо платили. Самое странное, что и работать не надо было особо, появится в офисе на пару часов, раздать пару указаний, в пару мест позвонить и получить-отправить пару писем. В общем, мечта, а не работа. Но она меня вымораживала. Казалось, где то между бровей у меня растет твердый ледяной шар и он давит, давит, давит. Его холод парализует мозг, глаза, лезет в нос, в горло, сводит судорогой зубы. И единственное, чем можно было спастись, это выйти на теплую улицу покормить голубей. Посмотреть на раритетный люк 17-го года.
Я открыла верхний правый кухонный ящик, достала из начатого блока белую тугую пачку сигарет, раскрыла ее и вставила одну в рот.
— Я ведь курю?
ЭмТэ моргнула удивленно, и я поняла, что да. Курю.
— С тобой все в порядке? — она потрогала мой лоб, — Вроде не больна.
— Вроде нет, — в дверь позвонили, — Нахапетов.
— Попьем чайку – развеем тоску! — пропела низким голосом ЭмТэ и пошла открывать.
Моя женщина – моя женщина меня тоже убивала. Не она, конечно, а моя любовь к ней. Я-то думала, что я позавтракала и, мягко закрыв за собой дверь, ушла унося с собой все, что нас связывало. А оказалось, что нет. Оказалось, что я по эту сторону, снаружи, а внутри – ты и моя любовь. Вы там. Я тут. Вы там вдвоем. А я тут одна. Мимо ходят люди, ездит лифт, два раза приходил участковый, один раз электрик, за ним иностранец с Библией, а я все стою не в силах двинуться с места, и я даже не голая. Я без кожи. И вот тогда и надорвалась направляющая, и мой внутренний маятник, который качал и качался, не давая впасть моему сердцу в равнодушную и отстраненную спячку, упал. Вся эта помпа эмоций и чувств пришла в полную негодность. Бессильной погремушкой она свалилась к моим ногам и, спокойно перешагнув через нее, я пошла дальше — когда обрубается самая прочная нить, остальные утрачивают напряжение. Я могу без тебя – это опыт, который я не хотела бы пережить. Я могу без тебя – я могу без никого.
— Посмотри, — смеясь, кричит мне ЭмТэ, — Нет, ты только посмотри, — она хватает меня за рукав, — Да брось ты эту сигарету, — и тащит в прихожую, — Посмотри! На него! Ой, я не могу! Нет, ну ты посмотри!
Я смотрю и вижу Нахапетова. Он говорит:
— Да откуда же я знал! Мне сказали вода – я купил!
— Ну, ты бы хоть спросил! Хоть бы спросил! – ЭмТэ сложилась пополам, — Я не могу! Как это смешно! Как же мне смешно!
— Да я спросил! Говорю, эту воду можно пить? Мне сказали – можно! Я купил.
— Ой, мамочки!
— Да в чем дело-то?
— Учтите! – грозно говорит Нахапетов, — Я больше никуда не пойду!
— Газированная, — смеется M.Т, — Газированная вода! Не могу! Ты — недоразумение!
— Да откуда же я знал! Я вообще пью воду из-под крана! Подтверди?!
— Но у нас воды из-под крана! Наш кран перекрыт! Ну, все… накрылся чаек… — на ее глазах выступили слезы, а я подумала, что надо же – глаза у нее не просто карие, а черные. Глубокие и влажные.
— Я все придумал! — Нахопетов принес какой-то таз, — Мы сейчас сюда воду выльем, и будем выпускать из нее газики.
— Газики… в тазике! – и они сложились пополам.
— Я сбегаю, — говорю я, выхожу и закрываю за собой дверь.
И в самом деле, в ближайшем магазине обычной воды не оказалось. Зачем-то купила лимон, долго выбирала, протыкала ногтем кожуру, нюхала, гладила подушками пальцев, пытаясь определить толщину кожуры, и смотрела по сторонам. Тут все было также как там – запертая на замок икра в холодильнике, желтые ценники распродаж, плохо хранящийся картофель, пахнущий землей, овощной гнилью и влажными мошками. Такие же люди. Это уже становилось почти привычкой, оценка и сопоставление. Разницы не было, если не считать тебя и ЭмТэ. «Что же мне делать? Что же делать?» Надо признаться, я совершенно не знала, что мне делать. Жить, наверное, дальше, что же еще. Я вздохнула и пошла пробивать лимон на кассу.
— Слушай, — сказала соседка-армянка, снимая мою руку со своего звонка, — Зачем трррэзвонишь? Что тебе нужно?
— У вас коньяк есть?
Она смерила меня оценивающим взглядом и произнесла:
— Слушай, ты на покойника похожа. Заходи, — и уплыла в глубину своей, теперь уже тоже затопленной, квартиры.
— Что же, вы добро-то не спасаете?
— Слушай, столько сил я в этот дом вложила, столько души, — она сунула мне в руки бутылку «Ани», — Что не осталось больше ни-че-го. Пусть оно полыхает все огнем! Ни к чему больше не притррронусь! Иди, пей со своими друзьями, веселись, иди!
Знакомая уже дверь оказалась не заперта. Я толкнула ее, она страстно распахнулась, приглашая войти, а потом, влекомая собственной тяжестью, начала медленно прикрываться. Полоска света падающего из гостиной, в которой Нахапетов бубнил про вставший на дыбы паркет, все истончалась, истончалась, пока не превратилась в тонкую золотистую нить, в которой плавно плавали мельчайшие частички пыли. «Это ведь даже не запутанная история, — думала я, глядя на полоску света, — Даже не запутанная история». Все ведь и в самом деле просто и понятно – мне просто дали второй шанс. Предложили новую реальность с новыми возможностями. Выбор за мной. Но, в конце концов, как бы то ни было, как бы ни обстояли дела – надо же во всем разобраться. И я вошла.
— Держите, — поставила на стол коньяк.
— А мы пьем чай!
— А где вы взяли воду?
— Мы эту вскипятили, — Нахапетов улыбался во все зубы, — Решили пить с газиками!
— Ой, рюмки, рюмки! – ЭмТэ убежала на кухню, — Только знаете, закусывать нечем!
— А если чай покрепче заварить… в чифирь, то с газиками будет круто торкать!
— Я купила лимон, — говорю я.
— О! – кричит уже из прихожей ЭмТэ, — Ты купила лимон! Ну, ты вообще… — она входит в комнату, и говорит мне с выражением, — Ну, ты вообще! – встает на цыпочки и звонко целует меня в щеку. Губы у нее были мягкие и теплые.
— Коньяк-то хороший, — щелкая языком говорит Нахапетов, — Где взяла?
— Впитайте, — передразниваю соседку снизу, — Впитайте ее всю!
Мы смеемся, это ведь и, правда, смешно. Нахапетов разливает коньяк, я режу лимоны и с досадой думаю о том, что зря села прямо в джинсах на стул. Он оказался мокрым, и джинсы медленно отсыревали, рождая в теле неприятное ощущение.
— Пакет бы какой-нибудь… — говорю я.
— Ой! Что же ты сидишь! Вставай! Мы вот с Нахапетовым сидим на клеенке.
— Да вот, мы сидим на клеенке, — говорит Нахапетов и заключает, — Пока тут все не высохнет, тут жить нельзя! – и многозначительно пинает меня под столом ногой.
— За широкие души армян! – провозглашаю я тост.
— На самом деле она ведь не армянка, — морщась от кислости лимона, говорит ЭмТэ, — А какая-то малая народность Кавказа. И у них сейчас нет Родины.
— Канешна нет, — кривляется Нахапетов, — Патамушта живут где? В Масквеее!
— Эх, сейчас бы музыку… — вздыхает ЭмТэ
— Проводка наверняка тоже промокла…
ЭмТэ улыбается и говорит Нахапетову, что он дурак и не прав:
— Дурак! Ты не прав! Они раньше жили в Армении, а сейчас в Азербайджане. Только их везде режут, и им негде жить… Не помню, — она залезает в старый тяжелый ждановский шкаф и начинает чем-то там греметь и тихо ругаться, — Как они называются. Еще у них очень красивые дети. Вот! – и ставит синий ящик на стол.
— Гениально! – восхищается Нахапетов.
Это был патефон. На балконе нашелся чемодан с пластинками. Они были пыльные, некоторые колотые и почти все сильно поцарапанные, но Утесов оказался более-менее цел, и мы завели «Тайну».
— Хочу танцевать! – и ЭмТэ подхватила Нахапетова под локоть, они закружились вокруг стола. Я смотрела, как они танцуют, на то какой ловкий Нахапетов, как улыбается грациозная ЭмТэ, и как горят ее веселые черные глаза, — Поставь еще! – крикнула она, когда пластинка кончилась. Я завела, поставила иглу, диск зашипел, подняла глаза и увидела фото.
«У того кто любит…» — затянул Утесов, а я взяла карточку в икеевской рамке и смотрела на себя улыбающуюся. Рядом ЭмТэ, Нахапетов, парочка знакомых и парочка плохо знакомых, почти случайных людей на фоне какого-то известного до боли здания. Это была и я и не я. Точно я. Точно. Я.
«Нет, это вовсе не запутанная история, — думала я, — Совсем не запутанная история». И в самом деле, сколько таких историй случается? Сколько нас таких – сёрферов реальности? Может быть, люди переходят с одной ветки метро на другую, пересаживаются из одной электрички в следующую и даже не замечают, что со страницы одной истории, они попадают совсем в другую. И сколько таких пересадок можно совершить за жизнь? Просто в моем кинофильме слегка не совпал отснятый материал, на монтаже произошел легкий сбой, не углядели – и не совпали детали. Мелкие детали, которые нарушили ход всего действия. Я могла бы поменять сломанный замок на новый – и тогда бы ключи подошли. Я могла бы сменить ненавистную работу – и не никогда узнать о том, что дом снесли. После тебя я вполне могла бы познакомиться с ЭмТэ – и всей этой истории не было бы вообще.
Перевернула карточку, на обороте моим подчерком было написано «16.05.2009». У нас скоро Новый Год. Значит, мы совершенно точно знакомы где-то полгода, а с тобой все кончилось… Так, так, так… Что же я делала в мае, что я делала в мае? Что? В моей реальности каждый год в мае мы ездим загород на шашлыки.
— Нахапетов, — сказала я, — Мы на шашлыках когда последний раз были?
— Бог с тобой, дорогая, какие шашлыки! – удивился Нахапетов, опуская ЭмТэ в fente profonde, — Ты же их терпеть не можешь!
— Да? А почему?
Тут Нахапетов чуть ЭмТэ не уронил. То ли руки не выдержали ее веса, что было бы странно, потому что ее, как я уже говорила, можно было бы назвать хрупкой, а Нахапетов высокий и сильный мужчина. То ли надоело танцевать, то ли крайне удивился. Думаю, последнее. ЭмТэ захохотала и просила на пол ее не класть, потому что он мокрый. Нахапетов ловко и смело, как-то очень красиво, приподнял ее, поставил на ноги, она сняла с его плеч руки, сделала книксен и сказала с улыбкой, — «Гран мерси!», а он ответил ей, — «Виз плежа!», потом повернулся мне и сказал:
— Потому что на них едят мясо, — он хотел добавить «Ты что забыла?», я прямо видела, как этот вопрос свербит его язык, бьется шариком в сомкнутые губы и щекочет глотку. Но он сдержался, вопрос проглотил и запил его коньяком.
Итак, я курящий и выпивающий вегетарианец. Ужасно смешно. И совершенно не логично.
— Послушайте, — говорит Нахапетов, — Коньяка еще полно, закуски никакой, а я, меж тем – отсырел!
— Ты что?
— Отсырел!
— Тут и правда, сыровато, — как-то смутилась что ли ЭмТэ, я не поняла ее эмоцию, — Можно, конечно, попробовать подсушить стулья феном.
— Ой, — жеманно отмахнулся Нахапетов, — Не в стульях дело… — и он многозначительно посмотрел на меня.
— И правда, поехали ко мне, — говорю я, доставая ключи от своих дверей, — У меня и стулья сухие, и еды полно, и электричество работает. Вы езжайте, а мне надо на часик отлучиться.
Я оделась, запихала в карман фотографию в икеевской рамке и вышла в этот город. Чтобы найти тебя здешнюю. Тутошнюю.
***
Я поднималась по лестнице в девять этажей, и каждый пролет старил меня не на год даже, а на эпоху. Мой кислород на исходе. Я, словно водолаз начала века, закованный в броню, тяжелый неповоротливый и крайне беззащитный, продиралась сквозь толщу воды к свету последнего этажа, который сулил глоток свежего воздуха. Я присела на крышку мусоропровода и закурила.
Что знаю о тебе? Посмотри правде в глаза и скажи: что ты знаешь о ней, кроме того, что любишь ее? Что я знаю в тебе, кроме своей любви? Что я еще люблю в тебе, кроме своей любви?
— Здравствуйте! – поздоровался со мной сбегающий вниз мальчик в наушниках. Отвечать ему бесполезно, он ведь не услышит. В принципе, мы похожи — оба бежим и слышим только свою музыку. Я бегу, бегу, бегу к несуществующей тебе и слушаю все тот же трек, и конца ему не видно и края. Я бегу, бегу, дорога темной лентой уходит из-под ног, калории моего сердца горят, а финиша все не видно.
Я стояла перед дверью и смотрела на кнопку звонка. Она, как подводный цветок, не могла устоять под силой прилива и колебалась под напором воды совершенно точно так, как я – колебалась между своими желаниями, страхами. Усталостью марафонца, исчерпавшего свои резервы и надеждой на то, что эта попытка мне удастся, планка будет взята, арены взорвутся овациями и я, наконец, буду победителем. Я. Не ты. Дальше произошло все очень стремительно. С той стороны раздались быстрые шаги, в замке звякнули ключи, щелкнула отпираемая дверь, я едва успела посторониться. Твой удивленный взгляд, легкий флёр духов и уже в дверях лифта немного растерянный вопрос, — «Мы… знакомы?..»
Что я могу выиграть в этом забеге, кроме своей любви? Она и так всегда будет со мной.
— Нет.
***
— Ну, где ты ходишь! — ворчал Нахапетов после того, как я вошла в квартиру, — Мы видели тебя в окно пятнадцать минут назад!
— Курила, — не рассказывать же, как я мялась у собственной двери, боясь вставить ключ в замок и так и не решившись — позвонила в звонок.
— Идите жрать, пожалуйста! – смеялась на кухне ЭмТэ, — Послушай, где у тебя рюмки, мы не нашли…
Мы пили, ели и смеялись. Нахапетов был чрезвычайно хорош собой – остроумен, галантен и скрашивал, как мог, мою молчаливость и дурной цвет лица. ЭмТэ звала гулять, но мне почему-то никуда не хотелось. Мне хотелось вот так просто сидеть на кухне, пить коньяк, слушать смешные беседы, кивать головой, кутаться в тепло и никуда не двигаться. Целую вечность никуда не двигаться.
Было пора. Нахапетов ушел. Я достала из шкафа большую чистую тельняшку, ЭмТэ раздевалась, стоя ко мне спиной.
— Ты что, гимнастикой занималась? – спрашиваю ее я.
— Балетом, — чуть обернувшись, просто отвечает ЭмТэ и протягивает руку за тельняшкой.
— Ты не похожа на балерину.
— Потому что я и не балерина. В детстве занималась, да толк из меня так и не вышел. Балет, — ее лицо стало серьезным, черные глаза отражали какое-то блестящее острое марево, — Это сочетание искусства и спорта, — она уселась на край кровати и начала стаскивать с себя брюки, — А я слишком ленива. И для первого и для второго. Понятно тебе?
Вот каким невероятным способом она сочетала в себе игрушечную хрупкость с удивительной силой. Она вся, словно тугая тонкая пружина, взведенная в мощный завод, готовая распрямиться в любую минуту. Словно оловянный солдатик, маленький, но отважный. Бесстрашная невеличка, готовая биться с огромным коршуном до последнего вздоха.
— Потанцуем? – говорит она. Качаю головой, она фыркает, — Ты что, стесняешься? Глупости какие!
— Музыки ведь нет.
— Как нет? – она прижимает ладони к сердцу и поет, кружась, — У меня есть сердце, а у сердца песня, а у песни…
Я смотрела, как она танцует и думала, что уметь элегантно выглядеть в трусах и полосатой майке – это талант. Впрочем, в резиновых сапогах и с тряпкой в руках она тоже выглядела весьма стильно.
— Тайна, это ты!
— Иди сюда, — позвала ее я, она залезла на кровать и уселась мне на ноги, — Когда мы познакомились?
Усмехнувшись, она обвила руками мою шею:
— Ты меня весь вечер изумляешь. Мы познакомились с тобой в мае.
— Шестнадцатого ноль пятого две тысячи девятого?
— Да. Две тысячи девятого.
— А где?
— На улице.
— На улице?
— Да, на улице. Ты меня увидела и поняла, что жить больше без меня не можешь…
— Это я тебе тогда сказала?
— Это я тебе сейчас говорю! О чем ты думаешь?
— Думаю, что этот день как вечность. Я успела умереть, заново родиться, вырасти, влюбиться и постареть.
— У тебя такой красивый рот, — потрогала ЭмТэ мои губы, — А ты несешь им всякую чепуху! Займись уже делом… целуй меня.
***
От соседей сильно тянуло вареной курицей, и звонкоголосый колли на улице, перебудил, наверное, уже всю округу. Мне решительно не хотелось никакого утреннего чуда, но удивительным образом на кухне звенела посуда. Готовился завтрак.
— Ты проводишь меня? – спрашивала ЭмТэ сквозь шум закипающего чайника, — До метро? – она встала в дверях и смотрела меня, — Очень не хочу идти такую даль одна. Ты по утрам чай пьешь или кофе?
— Кофе, — сказала я, — С молоком.
Шел снег. Легкими пушистыми хлопьями он ложился на мир вокруг, укутывая его потеплее кашемировой кружевной шалью. Дорога к метро шла через тихий сквер и, пользуясь непривычной для Москвы, уединенностью — целовались под каждым деревом.
— Мы так никогда не дойдем.
— На работу опаздываешь?
— Нет. А ты?
— А я опаздываю! – она смеялась, запрокидывая голову, а я, рассматривая ее при свете дня думала, что она, пожалуй, старше меня, — Как, кстати, твоя спина? Не болит?
Я попыталась уловить в вопросе фривольный подтекст, но не получилось. Она смотрела вполне серьезно.
— А должна?
— А ты еврейка? – она засмеялась, — Скажи еще «Нет!». Нет? Не скажешь? А вопросом на вопрос, почему отвечаешь? Ой, ну ты умора! – она вытерла выступившие на глазах слезы и, все еще смеясь, взяла меня под руку, — Ладно пошли… Так болит?
— А должна?
Мы хохотали, и она слегка хлопая меня по руке, говорила «Ну, ты вообще… »
— Просто…
— Молчи!
— Да…
— Молчи!
— Ты…
— Цыц!
— Ну? Что? Что?..
Я смеюсь, целую ее в шею, и она говорит, — Нет, ну я просто так спросила. Я, конечно, могу еще ее еще раз подлечить… в порядке шефской помощи. Мне это не сложно, учитывая характер травмы и особенность ночной нагрузки…
— Ты что – доктор?
Она смотрит на меня и говорит, что я «петух» и «больная»:
— О, метро! Вот мы и пришли. Отдай мне мою сумку.
— На. Когда мы увидимся?
— Когда захочешь, дорогая, — говорит она мне, улыбаясь, целует в щеку и пожимает украдкой пальцы. Я смотрю, как она идет к метро, и жду – обернется она или нет. Но она не обернулась.
В кармане зажужжал телефон. Нахапетов.
— Привет! – закричал он в трубку и добавил многозначительно, — Как дела?
— Нормально, — отвечаю я, — Скажи, ЭмТэ, что – врач?
— Нормально? Нормально?? Это что, твой ответ?
— Не поняла. Так врач или нет?
— Да, да, врач. Специфический какой-то. Что-то там по суставам у балетных и спортсменов… Да ты же знаешь! Так что у вас-то? – он выделил это «у вас» и это заставило меня насторожиться.
— У нас – что?
— Слышь, тупить хватит. Рассказывай, было у вас или нет?
— Было что?
— ЭТО!!! Твою мать, ЭТО! – он, конечно, не так сказал, но я не буду впадать в физиологические подробности.
Я поморгала и сказала «Да».
— Ну, наконец-то… — выдохнул со стоном Нахапетов, — Я вас поздравляю! Наконец-то свершилось долгожданное чудо! – он еще что-то шутил, я уже не слышала, потому что мир провалился куда-то, и стало тихо-тихо.
— Подожди, — мой собственный голос пробивался откуда-то очень из далека, из трубки забитой помехами и ватой, — Подожди! – он все болтал, болтал, — ПОДОЖДИ!!! – проорала я, — Подожди, — собралась немного с мыслями, — Ты хочешь сказать, что это было у нас в первый раз?
Нахапетов посопел немного в вакууме, а потом сказал:
— Нет, мать, ты все-таки больная.
Это значило что да. В первый раз. И тут из меня вырвалось неприличное слово. Мне стало ясно все, как божий день. Ведь это даже не запутанная история.
— Она ко мне по-поводу спины ходила?
— Да.
Ну, конечно! «M.T.» – мануальный терапевт.
— И долго?
— Ну, нет… а потом когда тебе полегчало, ты сама к ней ездила.
— А до этого?
— Не знаю.
— Знаешь!
— Да как обычно все – выставки, кофе, кино. Я вообще не понимаю, чего ты упиралась так долго, она уже и так и эдак…
— Ладно, я поняла все, — прервала я излияния друга. Первые, кстати, за всю нашу долгую историю знакомства, — Спасибо, — и двинулась по направлению к дому.
— Не за что, — сердито отозвался Нахапетов, — Поздравляю еще раз, — и крикнул напоследок, — Ты сумасшедшая!
«Это точно, — думала я, сердито подминая ногами нежность новорожденного снега, — Я сумасшедшая. В такую вляпалась историю, что не разгрести». Что же это получается, ЭмТэ хотела меня в своей жизни больше, чем я тебя – в своей? И это не мой второй шанс, а ее? Я здесь не для того, чтобы найти тебя, а для того, чтобы она – нашла меня? Это запутанная история. Я ничего в ней не понимаю. И вот еще что, вот какой вопрос интересует меня: если я тамошняя тут, то где сейчас я тутошняя? А?
— Опа! — сказала я. Мой новый ключ не подходил. Я попробовала и раз и два, но он совершенно определенно не подходил. Бороздки личинки не совпадают и эту историю один раз я уже проходила. Понимаете? У меня все это – уже было!
«Спокойно, — говорю я себе, — Спокойно. Не надо нервничать». У меня ведь и телефон слесаря записан, и свой старый ключ так и не сняла со связки, так что в дом свой я в любом случае попаду. Осталось только выяснить – в какой именно дом? Провела рукой по лицу, оно было холодным, влажным и не чувствовало прикосновений, перебрала ключи на связке, выбрала один. Прежний. Давно знакомый. Вот он — ключ от моей старой жизни. Герой ненаписанного романа. Ключ от волшебного ларца с головокружительными дарами. Обычный толстый ключ в зазубринах от когда-то открытых пивных бутылок. Я вставила его в замочную скважину, и он вошел. Слегка нажав, я повернула его, и он с легким, едва уловимым оглушающим щелчком, отпер замок.
На мои глаза опустилась ночь. Тяжелая, ватная ночь, с яркими всполохами далекой грозы. С вязким привкусом тошноты, застрявшей где-то от кадыка до грудины, теплой и липкой кислотой необратимой непоправимости. «Наверное, меня сейчас вырвет» — подумала я, толкнула дверь, включила свет, огляделась. Внутри все было также как и прежде. Ничего не изменилось, ничего. Или, может быть, декорации не меняются? А что, это было бы очень удобно, и не надо каждый раз строить интерьеры! Нарисовал задник, выставил свет и запустил актеров – пусть проживают свои роли в бесконечной вариантности предлагаемых обстоятельств.
На кухне, на столе стояла бутылка недопитого коньяка. Уже неплохо. Но рюмки оказалось только две, что хуже. Очень мало шансов на то, что в этой реальности не окажется места для Нахапетова. Взяла бутылку, глотнула из горла.
— Ну и что же мне теперь делать???!!!!
Кто-то тактично кашлянул за спиной. «Прости, у тебя не заперто», — это был мой коллега, с той самой работы, которую снесли. Надо, все-таки, лучше думать о людях, я вот их не люблю, а они прислали гонца, поинтересоваться, почему три дня не являлась на работу, не заболела ли, не надо ли сбегать в аптеку или в магазин, ну и зарплату отдать.
— Ты на машине? – спрашиваю я, — Поехали!
В доме оказалось двенадцать этажей. «Ну, конечно!» — лихорадочно шепчу я, нажимая на кнопку, рядом с которой красивым Нахапетовским подчерком выведена цифра «12».
— Обои у тебя все-таки желтые, — говорю я.
— Желтые, — удивляется он, — А какие они еще могут быть?
— Кремовые.
— Кремовые, желтые, это, знаешь, зависит от освещения.
— Конечно, конечно, — говорю я, — Зависит, — и щелкаю пару раз выключателем, — Очень зависит.
— Ты, может, пальто снимешь? Разденешься? Да что с тобой такое?
Что со мной такое? А что со мной такого? Ровным счетом ничего особенного. Со мной все в порядке!
— Чай будешь? – уходит в кухню Нахапетов, — С сахаром? А, кстати, поздравь меня, я купил фильтр для воды!
— Поздравляю, — говорю я и сажусь на стул около стола.
Тут что-то не то. История теряет свою стройность, свою законченность, красоту. Ткань повествования сбивается с ритма, это как шарф вязать – затянул одну, всего одну петлю потуже – и все. Ни красоты, ни гармонии, некрасивая стяжка посередине. Так и тут – сюжет разваливается как переваренная картошка. Не слепить, ни склеить. Что-то тут не то, я что-то упускаю, ну, не может история вот так вот – раз! И соскочить на прежние рельсы. Реальность изменилась — началось другое кино. Это не монтажно. Этот финал сюда не клеится. «Должна быть зацепка, — хотелось курить страшно, — Думай, думай, думай»…
— Держи свое пойло неправильных людей, — Нахапетов вошел, держа в руках чашки с чаем, и я успела подумать и о сервисе, и о блюдцах, прежде чем он сказал, — Ты знаешь, что…
— Сахар убивает вкус. Да, я уже это слышала. У тебя есть сигареты?
— Ты ведь не куришь, — удивляется он.
В этой реальности я бросила лет пять тому назад.
— А, ладно, у меня вроде осталась парочка, — говорю я и опускаю руку в карман. Достаю сигареты, ключи, спички и фотографию в икеевской рамке.
— О, прикольно! – говорит Нахапетов, — Я и не знал, что у тебя есть такая же.
Рука со спичкой умерла на полпути.
— Фотография?
— Ну да.
— У тебя есть такая же фотография?
— Ну да.
— Покажи…
Нахапетов странно посмотрел на меня и вытащил из-под кровати коробку из-под очередных щегольских сапог, набитую фотографиями разных лет. Где-то в районе солнечного сплетения тревожные африканские ударные затеяли концерт. «Быстрей! Быстрей! Быстрей!» — баритоном торопили небольшие, обтянутые кожей там-тамы. «Будь спокойна… Будь спокойна…» — глухим гулким басом отзывались большие круглые барабаны, и где-то очень далеко, на другом континенте противно надрывалась едва слышимая жалейка.
— Вот, — сказал, наконец, Нахапетов и слово «выхватила» не очень подходит к тому хищному жесту, с которым я овладела карточкой.
— Когда это? – У меня лихорадка. У меня жар. Я умираю от жажды. Мои губы высохли в песок. Кровь в моих венах свернулась в тугую глину и обратилась в пыль. Мой самолет упал в пустыне. Я сама и есть – пустыня. Я прах от праха. Я тлен. И жажду возрождения!
— В мае.
— Знаю. Шестнадцатого. Шестнадцатого ноль пятого две тысячи девятого.
— Да. В мой день рождения.
...
...
...
О, Боже мой, ну конечно!.. Шестнадцатое мая, день рождения Нахапетова, как я могла не помнить об этом! А это знакомое до боли здание, это то самое кафе на Белорусской, которого больше нет. Какая же я дура, дура, дура!
— Кто это? – тыкаю пальцем в M.T., но Нахапетов лишь равнодушно пожимает плечами.
— Кто это?! – мне нечем дышать, — КТО ЭТО?!!!!!! – ору я.
— Да ты заболела, что ли? – отодвигается он, — Я не знаю.
— Как не знаешь? Почему не знаешь? Это карточка с твоего дня рождения и ты не знаешь?
— Это знакомая, — тут он называет фамилию одного давнего приятеля, почти случайного на этом дне рождения, — Какая-то его то ли одноклассница, то ли одногруппница, то ли родственница. Мы, когда из кафе выходили, наткнулись на нее. Случайно, вообще! На улице. Сфотографировались только и все, и разошлись. Помнишь? Ты еще меню там украла на память. Кафе ведь закрывали…
— Меню помню.
А ее нет.
Я даже знаю, как все это происходило: мы вывалились из кафе, слегка пьяные, веселые и шумные. Кто-нибудь выходя, задел тебя дверью, наверное, этот самый случайный знакомый, — «Ах, девушка, простите! О, какая встреча!» Привет, привет и фото на память. Эпизод минуты на три. И огромный фрагмент, потерянный в районе улиц с северными названиями.
— Ладно, Нахапетов, — говорю я, — Я пойду.
— Ну, иди, — говорит он и добавляет, — А, может, останешься?
— Прости. Я спешу, — и поднялась со стула. В дверях обернулась, — Спасибо тебе. Ты меня очень выручил, даже не представляешь насколько, — и закрыла за собой дверь.
Я вышла на улицу в этом городе. Я вышла, чтобы найти тебя тут. Тутошнюю, здешнюю. И будь уверена – найду. Если, конечно, у наших маршрутов не поменяются станции пересадок. Но что-то мне подсказывает, что это – невозможно-)
Москва — Санкт-Петербург, 2010 г.
