Четыре. Ни слова о любви. (начало)

Париж никогда не кончается, и каждый, 
кто там жил, помнит его по-своему. 
Мы всегда возвращались туда, 
кем бы мы ни были и как бы он ни изменился, 
как бы трудно или легко ни было попасть туда.
Эрнест Хемингуэй

Иногда, я задумываюсь, где находится та грань в душе человека, та разделительная полоса, по одну сторону которой - смеющиеся дети, солнце и бесконечная радость, а по другую - нет ничего, кроме выжженной земли и черного снега с неба, строгого как средневековый бог?

Я - двадцатипятилетний, довольно неплохой журналист:
- Итак, вы специализируетесь...

Пережившем встречи, влюбленности, попойки, оргии, безденежье.
- Искусство. Фотография, живопись, кино... немного музыки, немного политики.

Страх за собственную шкуру, смерть близкого друга, анализ на ВИЧ, измену любовнице.
И достигший как раз того самого, пограничного состояния духа, которое иногда так занимало мои мысли. И тогда - только бежать.

- Давно вы Париже?
- Вторую неделю.
- И как вам?
- Гм...
- Мда... но ничего, думаю, вы освоитесь. Как вы понимаете, мы не хотим брать кота в мешке, мы должны хоть как-то оценить вас и...

И вот ты уже толкаешься в прокуренном клубе на концертике какой-нибудь новоявленной муз.группы на грани "гениальности" и думаешь лишь о том, что группа говно, но Симон - твой будущий шеф так хочет представить публике новую звезду и как бы тебе и кайф словить и не залететь.
Спустя день он с чувством пожимает тебе руку:
- Метко, дерзко, зло!
А ты довольно ощущаешь сытую тяжесть бумажника и с чистым, но усталым сердцем опускаешься за один из тех самых столиков парижских уличных кафе, которые так часто показывали в "Клубе Путешественников". Круассаны и шоколад и совсем немного красивых женщин... совсем чуть-чуть. За что так восхваляют француженок? Похоже, всех красавиц, что родились в этих краях, уже распихали по прогнозам погоды, обложкам модных журналов и упаковкам средств по уходу за волосами, руками, ногтями... Перепуганные, не избалованные мужской щедростью женщины, которую нельзя угостить кофе без риска схлопотать по морде: она-то думает, что ты ее "снимаешь". Ах, французик-мужчинка из рекламы мыла "Камей" - да ты врун, жмот и обормот. Вот ты кто. Изуродовал, запугал до смерти своих женщин, и как у них только случаются интрижки? Сплошное "р" гейморитным носом.
Париж грязный. Это первое, что удивило меня. Мне чудились француженки с пухлыми губками амуров в белоснежно-выстиранных кружевных передничках. В реале оказались проститутки в красных колготках, много мулаток, переодически - бешенно красивых и порочных. Еще бы выяснить где у них тут травой торгуют - вообще было бы замечательно.

Замечательно, что не надо ходить в офис каждый день в строгом костюме и умным лицом. Замечательно, что никто тебя не знает, и ты - никого. Никто тебя не ждет, и ты никому не должен денег. Свобода - это когда тебя ничто не держит, включая свободу. 



Мой мозг живет своей непостижимой, совершенно отдельной от меня жизнью. Он как губка впитывает и вбирает в себя эмоции, ощущения или их отсутствие и, разложив все по полкам, некоторые файлы стирает - некоторые оставляет. Логики у него нет. Помню, никак нельзя было добраться до клиники, и узнать, наконец, результаты анализа на СПИД - мозг старательно уничтожал мои памятки: выкидывал их в мусорное ведро, сжигал, выводил кислотой, стирал вместе с одеждой в стиральной машине. В результате, после трех месяцев ожидания медики сами отыскали меня и торжественно вручили квиток в руки.

Зато мой первый поцелуй, я помню отлично, во всех, самых мельчайших подробностях. Хотя его, по самой здравой логике лучше всего было бы забыть. Первая женщина, которая поцеловала меня, по-настоящему вкусно и страстно, как целуют желанного человека - была моя мать. Мне было лет десять тогда, был какой-то праздник, приехало много гостей. Взрослые пили, веселились и танцевали, а мы - дети, мои братья и сестра спали в соседней комнате. Сквозь сон я помню, как мать легла рядом со мной, она была полностью голая и очень, очень пьяная. Приподняв голову от подушки, я внезапно ощутила ее жадный рот, пахнущий алкоголем, сигаретами и чем-то еще, непонятным тогда, но волнующим.
- Мама...
Как она испугалась. Скорее всего, она перепутала меня в темноте с отцом - мы очень похожи.
Об этом никто никогда так и не узнал. Но до сих пор, уже нацеловавшись немало и немало нацеловав, я сравниваю все эти поцелуи с тем, самым первым. Лучше не было.



- Гарсон!..
Все-таки встречаются иногда и в Париже. Красивые женщины - это произведения искусства. На них хочется смотреть. Их хочется трогать. С ними хочется спать. Их хочется посадить за стекло и написать "Охраняется государством". 
Моя бабушка любила говорить с сожалением, поддевая спустившую петлю:
- В молодости она была такая красавица!...
В молодости - не бывает красивых женщин. Молодость - сама по себе прекрасна. Молодое тело, упругая кожа, блеск в глазах. Но такая красота - меня не привлекает. Красота для меня - от 40. При условии хорошего питания, спорта, загара и прочих уловок женщин в погоне за молодостью. Я называю это "хорошо сохранилась". 
В детстве меня привлекала археология. Копание в древних костях, культурах, экспедиции и незабвенная мечта найти потерянный город. С годами страсть к костям ушла, осталась страсть к людям. Живое интереснее мертвых. С живым можно выпить, покурить и заняться сексом. Правда, у мертвых не бывает климакса и плохого настроения, но это как говориться - уже издержки профессии.
К тому же, если разобраться подробнее, то молодость это понятие, который каждый для себя определяет сам. Некоторые в девятнадцать глубокие старики. Некоторые в пятьдесят - девятнадцатилетние девушки.
Эта была как раз из их числа. 
Можно было долго сидеть и представлять, как я занимаюсь с ней любовью. Ее глаза вспыхивают страстью, улыбка, чуть приоткрывающая зубы бродит по ее губам, руки обвивают мою шею и она пристально, близоруко смотрит мне прямо в глаза, а я смотрю на ее рот, который через мгновение буду сминать в поцелуях, выжигая на них вечное клеймо моего присутствия. 
Она расплачивается, встает и, скользнув, по моим пыльным ботинкам беглым взглядом, уходит, тренированными икрами и круглыми каблуками хороших туфель выпечатывая кругляшки франков на мягком от жары асфальте. В воздухе еще немного пахнет ее духами, разгоряченным телом, но вскоре эти ароматы, жадно всосанные моим носом, собираются в районе переносицы, где на них вешают бирочку и отличительными приметами: Париж, кофе с корицей, жара, блондинка, на вид лет пятьдесят-пятьдесят пять, подпольная кличка "Леди Винтер" и - сдается в архив.
Их много там таких, плотными рядами, ютящимися на пыльной полке. Иногда некоторых из них достают на свет божий, но чаще всего они оставлены на вечное хранение. 
Мне нечего больше делать тут, кайф словлен, да и впечатления надо беречь. Вон уже какая-то смазливая пидорская попка норовит присесть за ее столик. Расплатившись, иду гулять.



У меня есть муж - Лоран. Мы познакомились в Петербурге, куда я на выходные приехала соблазнить, наконец, мать своей старой школьной подруги, к которой я неравнодушна еще с тех самых времен, когда каждое утро я заходила перед школой за ее дочерью - Аннушкой. Что делал там Лоран? Скорее всего "кобелился".
Аннушка наивно полагала, что это крепкая девчачья дружба, доверяя мне секреты своего подрастающего сердца и давая списывать математику на контрольных. Я же бредила лишь этим утренним визитом - видом ее матери, запахнутой в длинный махровый халат, копной черных волос и строгим изломом грузинских бровей:
- … и 50 копеек. Обязательно поешь в обед, не сиди голодная! 
Я не отрываясь смотрела на ее открытую шею и волнующую грудь и мне было стыдно от того, что я в обед питалась по талонам, выданным в школе, и денег наличных у меня нет и нет такого красивого как у Аннушки портфеля и черного кружевного передника. Мама Аннушки подталкивала нас к выходу, и чарующе улыбнувшись, закрывала за нами дверь.

В России есть спасительная соломинка для многих лесбиянок: брак-прикрытие. Это и дети, и деньги и хоть какой-то, но мужчина рядом. Во Франции прятаться не от кого, правда исключения есть всегда и везде. В случае с Лораном, это фамилия через "де", положение его родителей и будущее наследство. Мы подходили друг другу идеально: русская распиздяйка с нищими профессорскими корнями и "голубых кровей" мальчик с перспективой кругленькой суммы в банке, при условии его женитьбы. Мы просто немного помогли друг другу. Я ему - получить, наконец, деньги, он мне - сменить ореол обитания. Хотя, не будем лукавить - он помог мне гораздо больше, но зато я спасла его от необходимости спать с женщинами.

Мать Аннушки - "Царица Тамара" совсем не изменилась за эти годы, впрочем, я в этом и не сомневалась - такие женщины не меняются. Сама Аннушка давно выросла в тренера по бегу. У нее были длинные, накачанные как у страуса, ноги и худые, жилистые, с выступающим венами на кистях, руки. Возможно, она была по-своему красива, но меня - интересовала ее мать. Кончая, она плакала уткнувшись мне в плечо, а я не испытывала ничего, кроме усталого чувства удовлетворенной мести, за все те годы, в которые она была кумиром и желанной королевой моего воспаленного либидо. Что я хотела этим доказать себе? Не знаю, не ковыряюсь подробно в своих скрытых мотивациях, может быть, я хотела что-то доказать Аннушкиной матери? Может быть. Так или иначе, я натянула джинсы, запихала мокрые трусы в рюкзак и, оставив в темноте хрипло всхлипывающую красивую, еще не старую женщину, решительно захлопнула за собой тяжелую дверь питерского старого фонда. 
Испытывала ли я угрызения совести, вышагивая по пустынной мостовой душных белых сумерек? Может быть. Изменила бы хоть что-нибудь в сегодняшней ночи? Может быть.
С годами я склоняюсь к мысли, что с идеалами нельзя спать, кумиров - нельзя развенчивать, иначе в жизни не останется ни одного спасительного светлого образа.



Сена - небольшая, желтая река. Ничего сверх романтичного в ней нет. Пришвартованные к берегу качаются на волнах баржи, чаще в несколько рядов - как правило в них живут люди. Жить в барже дешевле, чем снимать квартиру и наверное, намного романтичнее. Надо узнать у Лорана, как на этих баржах функционирует туалет. 
Совсем молоденький буч трогательно заглядывал в глаза своей такой же юной подруге, и нерешительно касаясь ее руки, улыбался смущенно и что-то мямлил про лодку, парк и мороженое. Легкий пушок на щеках юнца заливался периодически мучительно краской, он кусал губы и с надеждой вглядывался в дрожание ресниц своей подруги. Девственники.
Еще впереди первые неловкие пуговицы, первые бурые пятна на простыне, первые "взрослые" свидания с номером в дешевой гостинице, первые ссоры, первые измены, первые пощечины, первые возвращения... Эта парочка раздражала меня своей юностью. Молодость - время инвалидное, бесполезное и единственное, что оправдывает его, это плавный переход в зрелость.

Мы договорились встретиться с Лораном в четыре в одном из кафешек Лё Маре. Оно находилось в трехэтажном облупленном здании, щедро обвешанном яркими афишами, вывесками и разноцветными лампочками. Когда я пришла, его еще не было, официант принес мне воду и рассматривая традиционную, для нетрадиционного заведения публику я развлекалась мыслями о семейке мужа.
Семейка была ничего себе так, занятная семейка. Отец Лорана был субъект в высшей степени интересный. Невысокий и хрупкий, он источал из себя такую ауру власти и жесткости, что в его присутствии я ощущала себя средневековым рыцарем, закованным в латы и попавшем под колесо катка, с ужасом чувствующий как лопаются его доспехи. Была еще малолетняя сестренка, лет восьми, совершенно несносная. За вечер мне хотелось убить раз пять, причем два раза - в особо извращенной форме. Кроме как "Чудовище" Лоран ее никак не называл. Склонна с ним согласиться. Еще было безумное количество одинаковых, улыбающихся дряхлых тетушек с шляпах - все как китайцы на одно лицо. И молодая жена отца Лорана - Женевьева, мать Чудовища и мачеха Лорана. Вообще-то, ее звали Лоранс, но так как концентрация Лоранов в одном месте явно превышала допустимые нормативы, муж недолго думая переименовал ее в Женевьеву. Когда я увидела ее, то в отростке хвоста по имени копчик, сгустилось ожидание неприятностей. Она мне не понравилась, они мне все - не понравились. 

Лоран не был похож на отца, разве только фигурой - невысокий и худощавый, с хореографическим разворотом плеч и губами, источающими неприметную посторонним гейскую чувственность. Он иногда говорил о своей матери:
- Симон, солидный издатель, старый друг моей матери...
Его мать - первая жена его отца, они разошлись, когда ему было 13-ть, возраст для мальчиков впечатлительный и нервный. Нервность, похоже, досталась ему от матери, которая не вынесла деспотичного характера отца и заболела психическим расстройством, долго лечилась в клиниках, и похоже коротала свою одинокую старость в одной из элитных клиник для душевно-больных. Глядя на Лорана можно было предположить, какая она была красавица в молодости.

- Извини, задержался, - Лоран жестом подозвал официанта, - Есть будешь?
- Буду. Я видела, как ты трепался с каким-то, подозрительной внешности, кабальеро на углу... Смотри, я не хочу, что бы моего мужа заподозрили в содомии.
Лоран усмехнулся и раскрыл меню:
- Как у тебя все прошло с Симоном?
- Симон просто душка, все прошло отлично, можно считать, что у меня есть работа, которую я получила почти что сама. Твоя статья ему очень понравилась.
- Хм, я конечно, не против помочь женушке, но не рассчитывай, что я буду делать за тебя твою работу.
- Я и не рассчитываю.
- Не рассчитываешь?
- Нет.
- Ну и отлично. Так что ты решила?
- Двух недель в компании твоей семьи - мне хватило. К тому же, я хочу спать одна, а не натыкаться постоянно твои волосатые ноги.
- Думаю, мы не нарушим приличий, если съедем от них сегодня-завтра, - Лоран захлопнул меню и быстро сделал заказ.
- Как ты смотришь на баржу?
- На баржу? Хочешь жить на барже?
- Да, почему нет? По-моему это интересно и вполне себе необычно.
- Меня укачивает, так что боюсь с баржой, у нас не получится, - Лоран провел безымянным пальцем по губам, - к тому же там такая слышимость и вдвоем нам будет тесно.
Нам обязательно нужно было жить вдвоем. Меня это вполне устраивало, водить женщин я не собиралась, а Лоран все-таки местный, хорошо разбирался в инфрастуктуре, порядках. Лорану же важно было быть женатым. Хотя бы - с виду. Крепкий брак - залог нашего совместного денежного благополучия.



Меня угнетают элитные дома, предупредительные швейцары, ковровые дорожки от лифта до квартиры и горничные, вторгающиеся в твою жизнь каждое утро.
- Что ж, - смеялся Лоран, - будем мещанами!
И снял просторную светлую квартиру в размеренном районе зажиточных буржуа. Быть мещанкой для меня было внове. В голову почему-то лезли советские идейные фильмы и лозунги типа: "Все на борьбу с мещанством". Периодически подкидывая Симону писулины на разные темы, которые строчил с моих слов со своими изменениями и правками Лоран, в общем-то я больше ничем не занималась. 

Сколько себя помню, я всегда гордилась тем, что у меня есть в жизни цель. Цель взлелеянная, обдуманная и глубоко сидящая в моем сердце. Меня мало занимает карьера - лишь как факт самоутверждения. Меня мало занимают деньги - лишь как средство самоутверждения. Меня вообще сама жизнь занимала как орудие самоутверждения. Моя цель - быть первой. Быть лучшей. Доказать, доказать, доказать. Сейчас же я просто жила, мало думая о чем либо предметно, и много думая вообще, я, неожиданно соскочив со своего торопливого, безудержного темпа жизни, чувствовала себя отставшей от поезда на забытом богом полустанке, где никому нет до тебя дела, да и тебе также нет дела до себя самой... Мне даже было лень гулять, хотя пару раз я наведывалась в то уличное кафе, в неясной надежде встретить леди Винтер, но тут пришла осень и столики убрали. 
Осень для меня - время потенции. Хочется чего-то делать, кого-нибудь видеть, что-нибудь пить.

Лоран приходил обычно под утро, как правило трезвый и чаще всего один. Однажды, рано утром я застукала на кухне голого парня, он не видел меня - заваривал кофе. Утренние лучи солнца красиво ложились полосками жалюзи на его смуглую кожу, подсвечивая легкий золотистый пушок на его мускулистых руках и солнечными зайцами разбегались от блестящей турки по потолку и в этот миг, он был прекрасен. Я выскользнула из кухни и бросилась в свою комнату за фотоаппаратом.
Когда Лоран проснулся, мы с Сержио хохотали на кухне, поглощая булочки с вареньем и пытались объясниться хотя бы на пальцах, он совсем не говорил по французски, а я совсем не говорила по-итальянски. Кроме "руссо туристо - облико морале", эта фраза чрезвычайно забавляла его.
- Ржете, как лошади! - Лоран недовольно плюхнулся рядом со мной на плетеный стул, Сержио потянулся к нему и по-детски ткнулся губами в его щеку.
- Ведете себя, как пидорасы! - я затянулась сигаретой и откинулась на спинку стула.
Сержио взглянул на меня, затем на Лорана, он что-то перевел ему, и они оба расхохотались.
Мы гуляли весь день, Сержио протащил меня по всем тем самым культовым "туристким" местам, где я за три месяца в Париже, так и не удосужилась побывать. Лоран еле поспевал переводить за ним, Сержио похоже знал о Париже просто все. И гордился этим, орлом поглядывая на Лорана, тот со сдержанным лицом периодически щипал его за задницу и показывал язык.
Вечером мы завалились в «Танго», где местные лесбиянки с нескрываемым ужасом наблюдали количество поглощаемого мной алкоголя, а Сержио ни с того, ни с сего принялся объяснять мне технику минета. В качестве экспоната он использовал столовую ложку рукояткой вверх и проделывал с ней видимо все то, что предыдущей ночью он проделывал с Лораном, который давно уже отрубился и тихо отдыхал на скамеечке. Под конец, местная публика разразилась в адрес Сержио бурными овациями, мы раскланялись и подхватив Лорана под руки отправились домой. 

Сержио поселился у нас, я нарисовала и повесила плакат в туалете, в популярных картинках объясняющий, что трахаться в душе с утра - запрещено, и что следует делать с сортиром, а чего - нет и почему нельзя пользоваться моей зубной щеткой в сексуальных играх. Через неделю Лоран потребовал удаления плаката, как он объяснил, - он его возбуждает. Обязанности приготовления завтрака весьма кстати взял на себя Сержио, он же контролировал регулярное пополнение нашего холодильника, в котором во время моего "хозяйничанья" можно было найти только шампанское или пару бутылок вина. 



Я сделала материал про Сержио - натурщика итальянца в Париже, он прошел на "Ура", фотографии вышли потрясающими, когда Лоран увидел их, он спросил:
- Вы трахались?
Они действительно были очень личные, очень откровенные, но откровенность эта была и эротично порочна и по-детски трогательна одновременно. Сержио был горд и счастлив, носился с ними и показывал всем друзьям, он был похож на молодого спаниеля на охоте, с ликованием подобравшего первую утку и не желающего возвращаться к хозяину. Лоран немного нервничал по этому поводу, думаю, он боялся, что Сержио, его нагота, его красота, его неиспорченная чистота принадлежит теперь не только ему, но и всем окружающим. 

Я давно уже не видела Симона, общение сводится к разговорам и разборам материалов с одним из его помощников, с непроизносимым греческим именем. Он дает мне задания, правит тексты и выписывает квитанции для получения денег в бухгалтерии. Я здорово приподнимаюсь на том, что все фотографии делаю сама, да и редакцию это похоже устраивает. Денег выходит не так уж и много, но зачем человеку деньги, если на его жилье, питание и расходы состоятельный муж ежемесячно выписывает чек? Разве что так - не чувствовать себя иждивенцем.
Итак, я радостно топала в бухгалтерию обналичить очередную квитанцию и обмыть первый большой успех как мой, так и Сержио, когда мой изобличительный нос резко приказал моим ногам:
- Стоп! 
И спустя мгновение доложил:
- Леди Винтер.
- Разве? - усомнилась я и понюхала воздух, пахло офисом, кофе и булочками, - Да ты ошибся, брат!
Нос лишь усмехнулся и повернул голову вправо: около входа в буфет, примостившись на широком, дубовом подоконнике сидел Симон, и плавно, как китайский божок покачивая головой, слушал среднего роста женщину в красном, легком, не длинном летнем пальто.
Что и говорить - мой нос никогда не ошибался. С архивной полочки враз слетела пыль, и заветный том был извлечен на свет божий, моими, отчего-то слабыми, руками.

Сержио ждал меня на улице, лениво прохаживаясь по тротуару, он смущал парижанок смуглым обнаженным торсом Аполлона, а парижан - крепкими ягодицами, просившимися в ладони. На плече покоилась белая по-модному рваная майка и легкая небритость лишь подчеркивала удивительную правильность овала его лица. Ах, какая бы из него получилась потрясающая женщина... если б только он родился женщиной!
Он развернулся ко мне каскадом белых зубов, тут же исчезнувших под озабоченной складкой его губ:
- Что с тобой? На тебе лица нет!
Уроки французского не проходят даром.
Ситуация в двух словах, он смеется:
- Глупыха, берешь ее за руку и говоришь - я хочу провести с тобой ночь!
- Ты с ума сошел!
- Что такого? Так Лоран знакомился со мной!
- Но она-то не Лоран, она женщина и к тому же натуралка!
- Я тоже был натурал. Лоран меня этим и покорил!
- Ты?! Боже мой... Не смей больше шляться по квартире голым!... У нас в квартире живет натурал!...
- Она? - и он кивнул на окно второго этажа, где мелькнуло знакомое лицо, торопливо отстранившееся вглубь помещения.

дальше >>