|
Мечта для героя.
(окончание)
- Так кого ты трахнула? – Эльза подперла щеку кулаком и внимательно уставилась на меня.
- Никого, - честно призналась я.
- Не может быть!
- Почему?
- Потому что это не в твоем стиле!
- А что в моем стиле? Ебать все, что движется?
- Ну, где-то так… Ты злишься, что ли?
- Нет, Эльза, я в недоумении! Кого на твоей памяти я выебала?
- Китти.
- Хорошо, еще?
- Ну… э-э-э… не знаю. Да ты всегда в бабах!
- Ты хочешь сказать, что за долгое время знакомства с тобой я трахнула только Кити, и это называется – погрязнуть в бабах? Эльза, тебе не кажется, ты несколько перебарщиваешь?
- Не заводись, ну просто такое создается ощущение, что…
- Какое ощущение, Эльза, может создаваться? Ты соображаешь вообще, о чем говоришь?
- А о чем я говорю? – сдержанно переспросила Эльза и покраснела, - О чем? О том, что ты используешь людей? Да, ты их используешь. И не удивляйся потом, что люди перестают тебе верить.
- Например? Например, кто?
- Например – я.
- Охуеть! Ты лжешь, Эльза. Лгать мне – тебе простительно, но вот лгать себе – опасная дорога.
- Что?
- А то, что ты рада до усрачки, что я ебала Китти, безмозглую дуру с тостером вместо мозгов, и вся твоя забота о ней – лишь забота о том, чтобы в моей жизни не появилась другая женщина. Которая мешала бы тебе держать меня к себе поближе!
- Что?!
- А то, что вместо того, чтобы мечтать о расфуфыренной принцессе на старости лет, ты могла бы вполне удовлетвориться простыми и понятными нашими с тобой отношениями. Так, блядь, нет! Тебе, блядь, всё подавай! Любовь тебе надо до гробовой доски! А если ее нет у меня, то мне что? Порваться? Да чем ты от Китти отличаешься? Только тем, что она пиздит о своих желаниях на каждом углу, а ты молчишь в тряпочку и дрочишь в ванной по вечерам! И не смей! Слышишь, не смей укорять меня в том, что я использую людей, потому что и ты, и Китти использовали меня ни на йоту меньше, чем я вас! Ясно?! Не прикидывайся чистеньким агнцем, потому что все мы группово выебали друг друга. Только ты и Китти – стесняетесь вонять спермой, а я – нет. Ясно?!!
- Пошла вон, - сказала Эльза.
Я шла по раскаленному парку, с сумкой на плече и сжимала в руке минералку температуры вечной мерзлоты. Периодически прикладывая ее к ноющей голове, думала, что бог, как мы уже выяснили, есть, и шутки у него, прямо скажем, специфические. С уклоном в черный юмор. За сегодняшний день он умудрился пошутить ровно три раза.
Шутка номер раз – Китти-таки обиделась на меня. Но я тут не при чем, бог свидетель – я была максимально политкорректна.
Шутка номер два – Эльза. Старушка Эльза выставила на меня. И это очень плохо, очень плохо оставаться без острова в океане.
Шутка номер три – Кристин. Кристин и ее выстрел. Кристин и ее роскошный рот. Кристин и ее поцелуй. Кристин и я. Большей шутки представить себе невозможно.
Итог всего этого: я осталась без крыши над головой, почти без денег, зато с полными закромами смятения.
- Я могла убить тебя, - прошептала она, ловя своими губами мои, - И тебя бы не было тут… в этой комнате, этих губ бы не было…
- Ты ведь не целилась в меня.
- Нет, я просто хотела тебя припугнуть… такого нахальства я давненько не видала. Ты довела меня до бешенства! Но пуля срикошетила…
- Пуля – дура…
Она лишь вздохнула глубоко и вновь потянулась ко мне,
- Послушай, - слегка отстранилась я, - У меня есть нескромный вопрос…
Она посмотрела на меня, как-то очень съежившись и посмурнев лицом, в мгновение превращаясь в ту суровую женщину с фотографии на фоне водопада
- Как тебя зовут? – и смех порвал мои легкие.
- Кристин, - задыхаясь, ответила она, - Меня зовут Кристин. А твое удостоверение я видела, пока ты… спала.
- Пока вы меня оживляли, точнее?
- Типа того…
Что-то происходило в этом мире. И я не могла уловить, что. Что-то заполняло пространство вокруг, заполняло требовательно, жадно, ненасытно, что-то, что не зависело от моей воли. Мои желания не спрашивали моего мнения. Они устроили революцию, они свергли с трона робость, короновав несдержанное вожделение. Незнакомые, уверенные и наглые эмоции пировали на могилах воздержания и хладнокровия.
- Я тебя совсем не знаю… - сказала она.
И я подумала точно также. Я тебя совсем не знаю. Но почему? Почему я тебя совсем не знаю, ведь знаю же! Я узнаю каждый твой жест, каждую интонацию твоего голоса, каждый оттенок твоего вкуса, каждую реакцию твоего тела… Почему же тогда я тебя совсем не знаю? Ведь знаю…
Мой мир взорвался бархатным атомным грибом. Блеснул, ослепляя до рези в глазах, навалился всем своим весом, заставляя пошире расставить ноги, чтобы не потерять точку опоры. Но медленной, почти крадущейся, бесшумной волной, аккуратно слизывающей все, что попадается на пути, всасывающей каждую свободную частичку моего бытия в ненасытные потроха, оставляющей за собой лишь стерильные и безжизненные пространства, этой самой волной меня все-таки выкинуло за пределы мира, где я раньше твердо стояла, свободно выпрямив спину. Этой самой волной меня прибило к берегу чужому и непонятному. Где за каждым деревом, под каждым камнем меня ожидал, пусть и безобидный, но в данный момент коварный враг – поскольку я не знала, как с ним бороться. К этому миру, говорящему на чужом языке, у меня не было иммунитета, и выжить в этом мире у меня шансов нет.
Мой мир состоит из односпального матраса, одиноких шлепанцев в прихожей и единственной зубной щетки в ванной комнате. В моем мире дверь толчка снесена мною же, пьяной, еще пару лет назад, и нет ни одного повода вешать эту дверь обратно - мне не от кого прятать свой стыд. Мой мир единичен и свободен в своей ограниченности. Он легко прогибается под девицами типа Китти, которые мягко обтекают его, но никогда не проникают внутрь. Мой мир девственен, плева его не нарушена чужим желанием войти. И больше всего на свете я не желаю принадлежать кому-нибудь, кроме себя самой. Мне уютно в своем одиночестве. Мне уютно не думать ни о ком, кроме самой себя. Ни о ком, кроме себя, не заботиться и никого, кроме себя не любить. И в миг, когда мои полюса сместились и взорвался бархатный гриб, сметающий преграды, которые я выстраивала годами, я подумала:
"Я не хочу боли". И эти слова прозвучали в моем мозгу столь отчетливо, что, казалось, я прокричала их на весь город, и в каждом углу, в каждой подворотне, в каждом закоулке они отозвались звонким эхом. Оттолкнулись от помойных баков и мячиками поскакали по мостовым, по-детски радостно перепрыгивая через кипящие в пробках автомобили, выбивая глазки перегоревших светофоров и слизывая холодные капли пота с боков тележки мороженщика на углу.
Мы, как два скорпиона, вцепившиеся друг в друга удушающими объятиями брачного танца, мерялись силой свой страсти, стремясь изо всех сил доказать свое превосходство. Свое
"прево" во всем. Свое право на все. И кода этого танца, полного животного интереса, болезненного страха, брожения крови, спермы, алкоголя, табака, кольцами нанизывающегося на дрожащие пальцы могла быть только одна – полное и безоговорочное поражение. Капитуляция. Сдача на милость победителя, вырвавшего свое право на безграничное владение и распоряжение. Имеющего отныне право на попрание, и победитель этот определялся прямо сейчас, на этом паркете под мерный шум шаркающих ног, кружащихся в легком танце пар, с легкостью огибающих нас, жестоких и безобразных. Замершие в позе невыносимого напряжения, полные яда, багряной ненависти и булькающей жажды обладания, скорее борцы, чем танцоры, мы вбиваем друг друга в пол со всей силой непреодолимого притяжения друг к другу и не менее непреодолимого отторжения. Лишь поглотив друг друга, мы могли насытиться своей любовью. Лишь переварив и отрыгнув желчным соком – мы могли пережить ее. Мы не могли существовать раздельно, и это лишало одного из нас надежды на спасение.
Буми был прав, лучше бы она пристрелила меня, лучше бы эта пуля сделала другой выбор, не дала бы состояться той кровавой бойне, что низвергнет сейчас на этот начищенный пол потоки крови, потрохов, упреков, недомолвок, чужой откровенности и постыдных тайн. Не дала бы замарать белоснежно чистые простыни наших душ бурыми потеками абортированного чувства. А теперь мы будем украдкой их целовать, прижимая к губам остатки невызревшего плода нашей любви. Мы как сообщники, причастные к общей тайне постыдного преступления, решившие не оставлять свидетелей, подозрительно и напряженно замираем при любом щелчке и опасаемся револьвера, направленного в живот. Кто-то из нас должен умереть. Умереть, чтобы раз и навсегда отсечь возможность возвращения. И этим кем-то буду я.
- Мне надо идти, - говорю я просто, и ты кричишь от боли, фонтанируя струями перерезанных мною пуповин, привязывавших меня к тебе, - Мне надо идти, - говорю я и с размаху отсекаю ту твою часть, которая каждым нервом неразрывно вошла в меня, - Мне надо идти, - говорю я, вмиг превращая тебя во вдову, укутанную в черное с головы до ног. Вешаю сумку на плечо и оставляю тебе шанс жить собой дальше. Жить собой, потому как жить мной я тебе возможности не даю.
Я шла по парку. Оглушенная, вознесшаяся к небесам и испытавшая падение одновременно. Я шла по парку, совершившая подвиг и преступление. Пережившая чудо, полная тягостных потерь и твердого осознания: я хочу свою конуру, в которой я пережду свою зиму. Я вынесу из нее всю мебель, выкрашу стены в нежно-голубой цвет, выкрашу рамы в красный, постелю на пол матрац, куплю оранжевый книжный шкаф и фикус. Я буду поливать его каждое утро и, вполне возможно, заведу кота. Ласкового толстожопого мордоворота, который будет любить меня. Да, он будет любить меня, потому что сейчас больше всего на свете я хочу, чтобы меня любили. Я буду работать на какой-нибудь непыльной работе, вполне может быть, вышибалой или грузчиком на рыбном складе и, может быть, когда моя гордость успокоится, я зайду как-нибудь к Эльзе. Она накормит меня омлетом и ни разу вспомнит нашу ссору. И все это время, каждый миг моего отшельничества я буду помнить Кристин.
- Так что же ты собираешься делать? - терпеливо, в который раз, поинтересуется Эльза, - И не говори
"не знаю". Ты прекрасно все знаешь.
- Да, знаю.
Конечно, я знаю. Сейчас я встану, поцелую Эльзу в щеку и скажу ей:
- Твой омлет, Эльза, - лучший в мире омлет! И ты прости меня за ту сцену…
Эльза дрогнет всем своим интересным телом, своими благодушными губами, утрет запястьем выступившие слезы, сгребет меня в охапку и дрожащим голосом простит меня:
- Ну, кто старое… да ты и права во многом…
Я выйду на улицу, в новый, светлый день, торопливые люди будут пробегать мимо меня, стоящей на тротуаре, с зарубцевавшимся шрамом на лбу, может быть, набегут тучи и первый осенний, неловкий и стеснительный дождь лишит, наконец, девственности пыль городских улиц. Я достану из кармана пачку сигарет и, прикурив, глубоко затянусь. Я посмотрю на свои ботинки и останусь довольна их внешних видом и - пока еще – чистым блеском. Я натяну на голову капюшон и решительно направлюсь в издательство. У меня есть важная новость для мэтра редактора:
у героя появилась мечта. |
