— Борис! Борис! — высунувшись из окна второго этажа, кричала упитанная, розовощекая женщина в бигуди на круглой голове, — Борис! — и тут она строго посмотрела на меня, — тебе чего?
— Мне Бориса...
— Да слышу я, слышу! — вытирая ладони полотенцем, появился на крыльце Борис, — Ты ко мне? От кого?
— Мелисса... — я закашлялась, — Из социального отдела... сказала, что вы можете мне помочь...
— Мелисса? Мелисса, Мелисса... А! Такая маленькая в очёчках?
— Эээ... — я растерялась на мгновение, не зная точный ответ между «да» и «нет».
— Смешные такие очёчки...
— Так вы мне поможете? — быстро вывела я разговор на нужную мне тему.
— Отчего не помочь? Работа как раз для крепких парней! — и он весело похлопал меня по плечу.
Борис торговал морепродуктами. Среди маленьких рыбных складов этого района его склад был самым большим. Разгружая замороженные туши горбуши, судака и зубатки в компании разноцветного и разнообразного контингента — белых и черных, красных и желтых плоских парней-папуасов с островов Океании, я размышляла о том, что на фразу «Послушай, парень!» я уже давно не отвечаю «Я не парень — я девушка!».
Парню на улице выжить гораздо проще. Да и найти работу — не вопрос, легче. Ну на что может претендовать девушка практически без знания языка и, по местным меркам, без образования? Уборщицей, посудомойкой, в лучшем случае, сезонной горничной или официанткой в кафе, гнуть спину на потного босса-араба, не упускающего случая ухватить тебя за жопу или, дыша в лицо запахом чеснока и гнилых зубов, залезть под юбку.
Парень — дело иное: грузчик, вышибала в клубе, помощник мясника, дворник на фермерском рынке — все профессии хороши, что к плите поближе. Вот и склад Бориса особенно хорош тем, что, взвалив на плечо перемороженные поленья рыбы, можно ненароком уронить одно в мусорный бак, который стоит прямо у ворот склада, — и обед на неделю обеспечен. Все мои дни отныне рыбные.Немного утомительно, но, смею вас уверить, гораздо, гораздо интереснее, нежели ежевечерние концерты голодного желудка.
Я человек раннего утра. Ночь — не мое время, не говоря уже про день. День — это время людей с гордо поднятой головой, чистой совестью и полным кошельком. Хотя, как показывает практика, совесть напрямую зависит от денег, и наоборот. День — время свободных людей, довольных собой, своей жизнью, соседями, правительством и курсом евро на мировом валютном рынке. Это время упитанных овец, которых стригут, по возможности, такие, как я. Асоциальные субъекты. Если выпадает шанс, конечно.
Ночной город — тоже не мой ареал обитания. Это время досрочно – и, часто, самовольно — освободившихся, время проституток, наркоманов, бомжей, вышедших на поиски пропитания, и, конечно, жандармских патрулей и облав.
Я похожа на дуру? Не думаю, я лучше пережду в своей берлоге на окраине города и, выпив утреннего фальшивого кофе из желудей и цикория, приняв душ и немного размявшись, пойду себе спокойно на работу. На рыбный склад Бориса, грузить очередную партию рыбы. Будет четыре часа утра, мир, умытый росой и ночными туманами, наполнят трели птиц, он смоет всю грязь человеческой жизни, все отходы ее жизнедеятельности... И только звук моих шагов, да еще ранние мусорщики-марроканцы, закидывающие мешки мусора в прожорливые пасти неповоротливых машин-жуков, будут нарушать тишину утреннего, разбуженного поливальными машинами, города. Первый трамвай, позвякивая на стрелках, прокатит рядом, мелькнет мятое лицо невыспавшегося кондуктора, и рыбный запах вдарит в нос, сквозь пар холодильных камер и насмешливого говора грузчиков-островитян...
— Сова, сова! — кричит мне один из них, с татуированным лицом, и из-за его спины широкой и плоской рыбиной выныривает Борис. Он зол, его губы, сжатые в одну тонкую линию и белые от гнева, вдруг раскрываются черной дырой крушения моего спокойного бытия:
— Ах ты, маленький гаденыш!.. Поди сюда, тварь беложопая!..
Папуасы лишь сплевывают насмешливо, наслаждаясь бешенством хозяина, и сочувствия мне не высказывают. Они — легальные иммигранты, и такие, как я, не только воруют рыбу Бориса, но и занимают обеспеченные им государством рабочие места.
— Поди сюда!.. — взвизгивает истерично Борис, и только тут я замечаю в его руке увесистую бейсбольную биту, — Поди сюда, паскуда!
Мне лишь остается, резко сорвавшись с места, бежать прочь под матерную брань разъяренного босса, ломая голову, что именно вызвало его бешенство: то, что Мелиссы из социального отдела не существует, или же найденная в бачке заныканная еще вчера рыба, или же то, что месяц истек, и Борис просто не хочет расплачиваться за работу. Скорее всего, все сразу. Что это значит для меня? То, что небольшое количество наличности, на которое я рассчитывала, не попадет в мой карман, и то, что — а это еще грустнее — рыбный праздник закончился. В этот район мне теперь и носа сунуть нельзя. Ближайшие полгода, это точно.
И это прискорбно.
Я сидела на скамеечке городского парка и пыталась закурить смятую сигарету. Спички отсырели за ночь, и, чиркая, я лишь сдирала с них серу, безрезультатно царапая коробок. По дорожке приближался бегун. В коротких шортах, белых носках, немодных кроссовках и теплой кофте с капюшоном. «Чудак..., — я рассматривала его голые, волосатые ноги, — Холодно же!»
— Мсьё! — окликнула я его, — Мсьё, зажигалки не найдется?
Но он лишь развел руки на бегу и, ритмично прохрустев гравием, растворился в утренней осенней мороси.
— Черт бы побрал эти спички!.. – и черт бы побрал мое сраное эстетство. Здорово, согласитесь, в век прогресса, карманных компьютеров и жидкокристаллических мониторов, быть нежно привязанной к запаху серного дымка и звуку чиркающейся спички, к вспышке и недолгому пламени деревянных соломинок в коробке. Черт бы побрал эти спички!
Надо было что-то делать. Был хороший период — слава богу, но теперь он кончился. Придется помянуть доброе прошлое и смело устремиться в будущее, бесстрашно и не раздумывая, потому как если я этого не сделаю — сдохну с голода. Варианта, собственно, было два. Пойти на «черную биржу» разовой работы или пойти к Эльзе. Я выбрала второе — на биржу я всегда успею, а Эльза, может быть, хотя бы накормит омлетом.
Я толкнула дверь, колокольчик звякнул, и, закашлявшись ржаво, заткнулся.
— Закрыто! У нас закрыто!
Огни броской рекламы в витрине и вправду еще не горели — рано.
— И ходят, и ходят! Ну ночью ходят, я понимаю, но утром-то! Утром чего?!
Магазинчик Эльзы и в самом деле был ночной. Я усмехнулась ее возмущению и огляделась. В общем-то, ничего тут не изменилось: те же стойки с порнокассетами, полки с игрушками интимного предназначения, манекены в кожаном и латексном белье и тому подобные штуки. Ничего тут не изменилось, изменилась только я. Так что это магазин с изумлением смотрел на меня новую, а не я на него.
— Привет, Эльза! — громко сказала я. В тайных невидимых потрохах лавочки что-то оборвалось изумленно и, казалось, все дрогнуло вокруг и замерло недоумевающе.
Фишка была в том, что Эльза... как бы это сказать, была ко мне неравнодушна. Неравнодушна постоянно, давно и непреходяще, это и повергало меня в грусть. Если б не эта Эльзина любовь, я появлялась бы здесь гораздо чаще. Поэтому я приходила сюда только в особенно тяжкие моменты своей жизни, и Эльза... Эльза, конечно, это знала.
— Ага! — сказала она и вышла, уперев руки в бока, — Поглядите, что за чудо! — она призвала манекены в свидетели моей наглости, — Ни слуху, ни духу, а потом раз — и «Привет, Эльза!»...
— Ну, Эльза..., — я сделала слабую и совсем неправдоподобную попытку смутиться.
— Ты меня забыла, когда тебе было хорошо, а теперь..., — она раскинула руки в стороны, — Ну, дай я тебя обниму! – и, прижав сильно к своей груди, подытожила, — Вспомнила, когда тебе стало плохо! Да?
— Могу уйти, — спокойно сказала я
— Гордыня – это плохо, — Эльза отодвинулась от меня и, вглядываясь пристально в мое лицо, закончила, — Гордыня на пустом месте — плоха вдвойне. Пойдем, — она подошла к двери магазинчика, с усилием задвинула большой засов и повесила табличку «Закрыто», — Накормлю тебя омлетом...
Не то чтобы мне Эльза совсем уж не нравилась.
Торопливо разделывая на тарелке омлет из пяти яиц, головки лука, двух помидор и кучи зеленого горошка, с тщательно прожаренной сарделькой-толстушкой, вывернувшейся на концах, как бесстыжий пенис, я думала (в который раз!), что Эльза, пожалуй, в моем вкусе. Высокая и поджарая, с хорошо развитыми руками и жилистой шеей. Беспокойная и нервная, она заставляла мои губы изнывать от желания впиться в ее загорелую, слегка вспотевшую плоть.
— Черт! — я разломала сардельку-член, засунула кусок в рот и с ненавистью разжевала, — Чаю заваришь?
— Ну, — она поставила дымящуюся кружку на стол и села напротив, — Что с тобой стряслось?
В этом вопросе было бы уместнее слово «еще». Что «еще» со мной стряслось. Но Эльза была человеком настоящего, не признающим ни прошлого, ни будущего. Она, как младенец, проживала жизнь в настоящем времени: в данном месте, в данный момент.
В детстве меня ставил в тупик ответ на вопрос, откуда берутся дети.
— Их находят..., — мать ловко шинковала морковь, а я, маленькая и любопытная, сидела, уперевшись подбородком в стол, — ... В капусте! — и заталкивала мне в рот сладкую сердцевину.
Ответ меня не устраивал: если дети берутся из капусты, как же они туда попадают? Кто кладет их в капусту? И, в конце концов, откуда берется сама капуста? Кто высаживает, поливает и полет грядки?
Я вопросительно смотрела на мать, но она, уже принявшись за лук, лишь вытирала тыльной стороной ладони выступающие на глазах слезы, оставляя меня наедине с основами миропорядка.
Вопрос Эльзы был сродни материной капусте. На него легче не дать ответа, чем пытаться разложить всю эту бесконечную цепочку событий и фактов, сплетающихся в замысловатый рисунок под названием жизнь. «И в самом деле..., — я молча отодвинула пустую сковородку, — что же со мной стряслось?» Кто ответит на вопрос, на который я сама ответить не в состоянии?
Я уставилась на вырез декольте Эльзиного хлопкового платья, всем своим горячим влагалищем и внезапно затвердевшим бугром клитора осознавая, как давно у меня не было женщины. Вздохнув, отвела глаза: вернемся к нашим ребусам.
Нам не много требуется от жизни. Надо просто хотеть сильно и жадно, хотеть нагло, вызывающе, эгоистично, желать до головокружения, до охрипшей глотки, до злости стиснутых зубов. Именно так, как я жаждала этой чертовой любви — не размениваясь на мимолетные увлечения, на ни к чему не обязывающий секс. Лишая себя возможности пройти ту самую школу, которая научила бы меня не только жизни во время любви, но жизни после этой чертовой любви...
— Я осталась без работы, — сказала я и отломила кусок орехового бисквита, — М-м-м... сама пекла?
— Купила. В магазине, — она помолчала, глядя, как я жую, — Что будешь делать?
Отличный вопрос! И в самом деле, если нет ответа на первый вопрос, должен же быть ответ на второй.
— Придумаю что-нибудь, — сказала я и изо всех сил постаралась не натолкнуться взглядом на Эльзины взрослые глаза.
В них всегда шла напряженная работа, в этих глазах, они никогда не отдыхали, и, наверное, оттого и никогда не выглядели счастливыми. Даже когда улыбались. А улыбались они часто.
— Мне тут как раз нужен помощник в лавке..., — протянула Эльза бесхитростная, — Но ты ведь все равно не согласишься! – добавила Эльза многоопытная.
— Угу, — подтвердила я с набитым ртом.
— Ну и дура! — она сердито встала и быстро собрала грязную посуду, — Все равно придется кого-то нанимать! Деньги на ветер! — и она громыхнула злой нержавеющей мойкой.
Достав из кармана пачку сигарет, я зажгла спичку ленивым движением редко сытого бродяги.
Эльза была всем хороша. И душой. И телом. Дом ее, полный жирного домашнего уюта — горячего душа, вкусного ужина, свежего кофе и мягких тапочек — был для меня тем самым олицетворением тихого быта, которого мне так страстно не хватало, и которого я не менее страстно избегала. Всем хороша была Эльза, кроме одного: ее полного и безоговорочного неравнодушия ко мне. Что я могла дать ей, кроме горячего секса? Я — цветок-пустоцвет. Ее, конечно, это не устраивает, большую девочку Эльзу. Она это знает, и знает, что это знаю я. Так и сидим мы по разные стороны стола, сидим, и ничего не можем с этим поделать.
А ведь все началось с Эльзы. Точнее, с ее резинового члена.
Бух! — и пробка шампанского, с размаху врезавшись в потолок, отскочила от него и безжалостно убила чахлый лимон на окне, который все не решался помереть самостоятельно.
— За что пьем? — спросил Марк, один из многочисленных друзей не столько Эльзы, сколько ее магазина, принимая из моих рук пузырящийся одноразовый стаканчик.
— За наши члены в интернете! — бодро провозгласила я
— У женщин, как вы, есть члены? О-о-о-о! — это Мими, сочувствующая блондиночка с большими глазами
— Да нет же! — Эльза расхохоталась, — Мы запустили интернет-магазин! Расширяем рынок сбыта! Скажите спасибо... — она произнесла мое имя, — Кому еще шампанского?!
Я деловито огляделась:
— А что, стаканов больше нет?
— Будут! Сейчас, сейчас! О! — и на стол водрузили один из предметов ассортимента нашей лавки интим-товаров.
— Это что еще такое?
— Сразу видать человека, слабо разбирающегося в мужской физиологии! Это ж насадка для члена!
— Да? И на какое мне ее место?!
— Чучундра! Это ж вместо стакана! Переворачиваем и налива-а-а-ем...
— Мне из пенисов пить воспитание не позволяет!
— Дура какая! – подытожил Марк и отдал мне свой стакан, — И как торговать в этом вашем виртуальном магазине?
Эльза подмигнула мне и пододвинула блюдо с бутербродами:
— Все просто: расфуфыренные и стеснительные дамочки, которым претить выбрать ЭТО в магазине, но не претит мастурбировать в ванной, выберут это на сайте, а мы доставим товар прямо к ним домой. За доставку — отдельная плата.
— И какому счастливцу повезло стать интимным концом? То есть, я хотел сказать — гонцом?
— Мне, — сказала я и надкусила бутерброд.
«Дом четырнадцать, четырнадцать... четырнадцать...». Черт знает, что такое! — четырнадцатый дом испарился. Исчез. Пропал. Провалился сквозь землю. Никогда не был построен. Я вытерла вспотевший лоб и поправила лямку тяжелой сумки на плече. Во рту пересохло — еще бы! Я уже полчаса, как приговоренная, кружусь на этом чертовом пяточке.
— Начнем сначала... — я оглядела фасад красивого серого дома начала века, — Дом десять, дом двенадцать... дом шестнадцать, восемнадцать... Мистика какая-то! Тьфу! — сплюнув в сердцах, я направилась к телефонной будке, одиноко и нелепо торчавшей на тротуаре в окружении ягуаров и бентли.
— Алло! Алло! Эльза! Блядь, это я! Ты мне адрес верный дала, погляди, там точно дом 14? Да? Нет тут такого дома! Да вот так и нет! Откуда я знаю, куда он делся! Что будем делать? Ясно..., — и я повесила трубку, — Что ж... будем искать.
Я поглядела поверх крыш домов на жаркое и радостное солнце, на жирных голубей, притулившихся на парапетах обветшалых балконов, заставленных горшками с бегониями и анютиными глазками. Ни пешеходов, ни афиш, даже машины тут проезжают редко — кому в столь благополучном районе требуется сексуальная подмога в виде разлекалок нашего магазина? Женам, забытым мужьями-бизнесменами, — ноги несли меня вдоль стройных рядов роскошных авто, — одиноким дельцам-пидорасам или престарелым меценатам, страдающим от простатита и слишком внезапно наступившей старости? А может быть, малолетним лолитным дочуркам успешных родителей, впервые вкусившим сладкие последствия онанизма? Да мне на это вообще-то наплевать, меня лишь интересует, куда, провались весь этот мир в тартарары, делся четырнадцатый дом?!
— Merde! — сказала я громко и краем глаза заметила кое-что странное, оглянулась так резко, что моя голова вывернулась под опасным для жизни углом: два дома прилегали друг к другу неплотно, между ними была узкая щель, недостаточная, чтобы заметить ее сразу, но вполне достаточная, чтобы в нее пролез не очень толстый человек.
И его большая сумка.
— Кто там? — раздался голос из-за двери.
«Иностранец», — определила я и повертела в руках квиток заказа:
— Буми Бартон?
За дверью как будто засомневались:
— Да...
— У меня заказ для вас.
— Какой заказ?
— Вы Буми Бартон?
Тяжелая резная дверь громыхнула засовом и парой цепочек, из узкой щели на меня уставились два желтых глаза на черном лице со вздернутым носом и вывернутыми губами.
— Да, я... но...
«Неплохо живет негритос», — подумала я и достала из сумки небольшой пакет, обернутый плотной коричневой бумагой.
— Вот ваш заказ, распишитесь...
— Дело в том, что я не заказывал ничего...
— Вы уверены? — спросила я, — Магазин «Стрела Купидона» подарки и игрушки для взрослых?
— Нет, нет! — негр замотал головой
— И вы не делали заказа?
— Нет!
— Точно? — потихоньку я начала нервничать.
— Послушайте, мадемуазель, может быть, я с акцентом говорю, но, скорее всего, вы — с акцентом понимаете. Повторяю: я не заказывал ничего ни во взрослом магазине игрушек, ни в детском. Я вообще ничего нигде не заказывал!
— Черт! — руки мои опустились. Потратить хренову тучу времени на поиск этого замаскированного дома, исцарапав руки и шею, пробираясь сквозь заросли какого-то куста, и глядеть теперь в желтоглазую чумазую морду негра, который живет, как белый человек. И ведь я ношу ему заказы, а могла бы чистить сапоги. Куда катится мир — теперь белые благоговейно припадают к лакированным штиблетам черных масса, и чаевых мне, видать, не видать. Из последних сил, я уцепилась за последний аргумент:
— Но ведь это дом четырнадцать?
— Да...
— И вы Буми Бантон?
— Да...
— Значит, ошибки нет — заказ оформлен правильно, — я сунула ему бланк для подписи, — Распишитесь в получении!
— Да поймите вы..., — с тихой, но очень хорошо слышимой ненавистью прошипел чернокожий, — Я ничего не заказывал!
— Вот обезьяна, — зло улыбнулась я ему по-русски, — Вы точно в этом уверены?
— Да!!!
— Тогда распишитесь в отказе от заказа. Учтите, заказ уже оплачен и деньги, как и заказ, возвращены не будут!
— Как я могу отказаться от заказа, который я не заказывал?! — посерел от ярости папуас.
— Но ведь вы — Буми Бантон, — из последних сил учтиво сообщила ему я, — Заказ оформлен на вас...
— Я — Буми Бартон, и я не заказывал ничего у вас! — взвизгнул Буми, — Понимаете вы это своей глупой белой головой?! Я сейчас полицию вызову!
Ах ты, он еще и расист! А ведь расистом должна быть я, а не он!
— Буми! Что там за шум?! – крикнул кто-то из глубины дома.
— Все! — выдохнул он, глядя мне прямо в лицо, и захлопнул тяжелую дверь
«Эх!» — тяжко вздохнула я и спустилась на одну ступеньку по лестнице вниз, но тут неожиданно дверь за спиной забренчала цепочками, отпираемыми засовами и, наконец, скрипнула, открываясь.
— Молодой человек..., — это, конечно, был Буми. А молодой человек – это, конечно, я. По той простой причине, что, кроме меня и Буми, на лестнице вообще никого нет, и Буми хоть и негр, хоть и говорит с акцентом, и при том расист, но он явно не идиот и сам с собой разговаривать не станет.
— Да? — учтиво откликнулась я и поглядела на его черную, виноватую рожу. Все ясно, моя взяла, он получит этот чертов заказ, он даст мне чаевые! О, да! Он отвалит мне неплохую монету! Интересно только, к чему был весь этот спектакль?!
— Извините, молодой человек, произошло некоторое недоразумение, — официальным тоном произнес Буми, и в этот самый момент он мне кого-то напомнил, — Прошу вас, — и он красиво пригласил меня войти.
Черт возьми! Черт возьми — да он швейцар! Этот черножопый всего-навсего швейцар, лакей, половой, бой, мальчик на побегушках!
— Вот обезьяна! — шепотом поразилась я, шагая за Буми по длинному темному коридору, — И кто же его хозяин? Кому служит эта желтоглазая рожа? — вывод напрашивался один — тому самому голосу, после вмешательства которого все чудесным образом переменилось, хотя и не сразу. И, видать, обладатель этого голоса сделал заказ на имя Буми. Но зачем?
— Обождите здесь, — он ввел меня в синюю, с золотыми бабочками на стенах, комнату и растворился.
— Богато, — заценила обстановочку я, снимая с плеча тяжелую сумку, — но пошло...
— Вы принесли заказ? — спросил у меня за спиной тот самый голос из коридора.
— Так точно, — подтвердила я, и, достав из-за пазухи папку с квитанцией, хмуро попросила, — Распишитесь в получении... мадам.
— Так что? — Китти свесила голые ноги с кровати, — Ты идешь с нами?!
— Куда? — я сунула сигарету в рот, — Черт! — фильтр оказался с другой стороны.
— Я тебе вчера говорила! — возмутилась Китти.
— В самом деле? — вставив папиросу нужным концом в рот, я поискала спички на прикроватной тумбочке, прикурила и глубоко затянулась.
— Да что за черт? — Китти вскочила и, сверкая глазами, швырнула в меня майку, — Ты никогда не слушаешь, что я говорю!
— Нет, слушаю...
— Нет! Не слушаешь! И перестань дымить, когда я с тобой разговариваю!
— Когда ты на меня орешь...
— Что-о-о-о?!
— Черт, — я почесала бровь с раскаянием, — ничего...
— Я не ору на тебя! Я — не ору! То есть, я ору, конечно, но только потому... только потому... что когда я говорю — ты меня не слушаешь! Не слушаешь! — и она начала судорожно одеваться.
— Да слушаю, — успокоила я, рассматривая ее классные сиськи.
— Нет! Не слушаешь! Я говорю тебе, говорю, говорю и... и... слова как будто проходят сквозь тебя! Вот вчера, вчера, когда мы ложились спать...
Легко сказать «ложились спать»! Кто-нибудь видел, как мы вчера ложились спать? Нет? Многое упустили!
— Ты облевала ковер в прихожей...
— Я?! — Китти тормознула, но только на мгновение, — Да, я... Разве?! Э-э-э... Да! Да, облевала, но это было ДО! А ПОСЛЕ я сказала тебе...
После того, как я убрала этот чертов испорченный ковер, выкинула его в окно, проще говоря, а куда мне было его девать? Стирать? Сдать в химчистку? Нанять горничную со средством для чистки ковров? Хуя пирога, легче новый купить. Так вот, когда я убрала (а ведь тоже, между прочим, была не кристально трезва), и собралась было сварить себе, да, себе, кофе, эта полудохлая кукла вдруг очнулась и сказала:
— Меня заебала эта...
— Полка.
— Что?
— Меня заебала эта полка, ты так и сказала...
Китти вдруг напряглась, ее аж перекосило, а взгляд уперся в стену прямо над кроватью, с прямоугольником невыгоревших обоев и расстрелянными дырками вырванных с мясом болтов. Лицо ее на мгновение приобрело растерянное выражение, но затем вновь собралось по-боевому, и она устремилась в атаку:
— Полка к делу не относится! — заявила она, и я стряхнула пепел с сигареты.
Ясное дело, сперва эта упитая особь женского пола роняет тебе на голову, прямо на темечко, тяжеленную деревянную полку вместе со всем ее содержимым — коллекцией вибраторов (я ей, между прочим, своими руками таскала из магазина Эльзы новые модели), и оправдывается тем, что полка все равно «не впи... не всы… не вписывается... в интерьер»! Интерьера, кстати, кроме полки, кровати и подоконника в комнате больше и нет. А потом она пытается заявить, что я плохо ее слушаю! Будешь тут слышать хорошо, когда у меня звон в ушах со вчерашнего дня стоит.
— Вот дура баба, — вздохнула я и поправила под головой подушку.
— И не называй меня «ba-ba»! — истерично взвизгнула Китти
— Ну, а как тебя еще называть, «мужик» что ли?
— «Muzhique»?! «muzhique»?!! Ах, ты! А ну... выметайся, выметайся из моей постели!
— Ты чего?
— Вон! Вон я сказала! Чтоб ноги твоей тут больше не было! Чтоб я не видела тебя! Больше! Нигде! И никогда! — и она захлопнула дверь за моей спиной.
Одеваться пришлось уже на лестнице.
— Вот бешеная баба! — вздохнула я и застегнула куртку.
— Muzhique! — презрительно крикнула высунувшаяся в окно Китти и с силой захлопнула фрамугу
— Точно, бешеная... — подытожила я, и почесала в затылке.
Меня, собственно, не расстраивал столь искрометный разрыв с Китти. Перефразируя известную мысль, китти приходят и уходят, а жить всегда где-то надо. Не многие девушки с таким же удовольствием, как Китти, готовы предоставить мне свою кровать, свой душ, свою кухню и гостевые тапочки в прихожей.
С неба сыпалась мерзкая морось и, закинув рюкзак за спину, я отправилась в то единственное место, где меня всегда рады видеть — на работу.
— Китти звонила, — сообщила из-за прилавка Эльза, как только входная дверь, дзинькнувшая колокольчиком, захлопнулась за мной, — Вся в слезах...
— В самом деле?- без особого интереса спросила я, снимая и вешая куртку на вешалку.
— Говорила ужасные вещи...
— Например...
— Например, что ты ею не интересуешься и тебе безразлична ее внутренняя сущность...
— Свежие? — кинула я взгляд на пачку свежих журналов, — Что еще?
— Угу. Еще говорила, что тебя не интересуют ее чувства, потому как все твое внимание принадлежит ее квартире...
— И ведь знаешь..., — я отложила пару журналов в сторону, а остальные старательно пристраивала на витрине, — Иногда и у полных идиоток бывают прозрения...
— Китти, дорогая моя, далеко не идиотка.
— Ты думаешь?
— Уверена. И это подтверждают ее друзья...
— ... такие же идиоты, — подхватила я.
Эльза задумчиво поглядела на меня
— С твоей самовлюбленностью трудно тягаться.
— А жить еще трудней, — заверила Эльзу я, всем своим видом выражая радостное углубление в рабочий процесс.
— Ну, и из-за чего вы разругались? — не выдержала Эльза через несколько часов после примерно двенадцатого звонка непонятой Китти.
— Лично я ни с кем не ругалась..., — мрачно отозвалась я из-под прилавка.
— Мда? А почему тогда я целый день оказываю твоей подружке бесплатную психологическую помощь, выступая в роли жилетки?
— Может быть, тебе это нравится?
— Ты думаешь? — засомневалась Эльза, с непониманием глядя на снова разрывающийся от трелей телефон, — Она идиотка, конечно, ты права...
— Ага!
— ... но идиотка вполне мирная и даже...
— Читала Толстого!
— Откуда ты знаешь?
— Она мне все уши прожужжала о русской литературе...
— Не тебе одной! — вздохнула Эльза и, решительно подняв трубку, тут же уронила ее обратно, — Ой! Так из-за чего вы поссорились?
— Я ни с кем не ссорилась!
— Хорошо, хорошо... из-за чего Китти поссорилась с тобой?
И в самом деле, из-за чего? Кто-нибудь может объяснить мне принципы мышления такой женщины как Китти? Боюсь, это загадка так и останется неразгаданной.
— Ты не представляешь, что мне приходится терпеть! Эта дебилка даже не знает, что такое трибадизм!.. Зато ее крайне занимает проблема горбатых китов и утечки нефти в мировой океан!
— А тебя, конечно же, кроме трибадизма, не интересует ничего?
— Иди в жопу, Эльза!
— Ну не злись. Я давно предлагаю тебе подсобку... там можно поставить раскладушку и вообще устроится с комфортом...
— С большим комфортом я бы устроилась в твоей постели, Эльза... — сказала я, и мои соски свело.
— Это опасная шутка, ты же знаешь, — усмехнулась она.
Я вожделела ее до животных хрипов. Каждый день видеть женщину, желанную, зовущую, пахнущую сексом. Женщину, от которой сладко ноет где-то в районе лопаток, сердце замирает в груди и клитор рвется из штанов. Видеть — и ничего не предпринимать. На это не каждый, знаете ли, способен. Тут нужна особая выдержка, железная закалка, совершенно крезанутая женщина, как Китти, в наличии и четкое понимание того, что ни к чему хорошему это не приведет. А я не могла себе позволить потерять друга в Эльзином лице.
— Думаешь, придется мириться? — плаксиво протянула я.
— Не скули, я все улажу, — твердо заверила меня Эльза и взялась за трубку телефона.
«В общем-то, Китти не так уж плоха», — это я подумала, топая уже вечером домой, и мотнула головой, старательно выгоняя из носа остатки запахов Эльзиной доступности.
В самом деле, не считая некоторой невменяемости, она довольно милая девушка. Трахаться она, правда, совершенно не умеет, но ведь не это же меня в ней привлекает!
— Тебе нужна не она, а ее жилплощадь! — истерично взвизгнул внутренний голос, и я с достоинством с ним согласилась. К чему отпираться? Все ведь взрослые люди.
Мне и в самом деле негде жить. Работа в Эльзином магазине непыльная, но не приносит много денег. Между достатком и здоровьем я всегда выбираю последнее. Ценю, когда можно подольше поспать и вообще — работать я никогда не любила. И в других этого не понимала.
— Распишитесь в получении... мадам.
— Буми, распишись и расплатись, — она легко выдрала золотой фантик из модной длинной сигаретной пачки. Довольно высокая, среднего веса, она так уверенно упиралась в пол своими кремовыми замшевыми полуботинками, что сразу верилось — да, на этой фотографии на фоне сложного горного водопада, рядом катамараном и в самом деле она.
— Давно так работаешь? – и она взглянула на меня с неподдельным, каким-то очень физиологическим интересом. Примерно так смотрят на обезьян в зоопарке, когда тем вдруг приспичит справить большую или малую нужду, — замирают и восторгаются: «Ну, надо же! Совсем как люди!»
— Спички, Буми, — она едва не щелкнула пальцами, и мне стало решительно противно.
Противно от всего — от этой женщины, в которой воздух и воля на фоне пошлых обоев в бабочках, от этого Буми, вышколенного, словно здоровый цирковой пес, сильный, но подчиненный. От этих тяжелых штор, из-за которых казалось, воздух никогда не проникал в это помещение, наполненное если не пылью, то какой-то взвесью времен: высыпавшейся трухой из антикварных столиков, сервантов, ковров, бесконечных банкеток, подушек и подушечек. Но самое невыносимое – это то, что, конечно, ни я, ни Буми людьми не были, мы были теми самыми обезьянами в клетке: не очень удачной подделкой под человека. Не более. Человеком здесь была только она.
— Не так давно, — ответила я с легким вызовом, с трудом подавляя непреодолимое желание сплюнуть в кадку с большой, видимо, крайне старой пальмой с подсохшими на кончиках листьями.
— И что, нравится работа? — она выдохнула дым где-то совсем рядом с моим ухом.
— Вы мне что-то хотите предложить? – нахально спросила я, вешая сумку обратно на плечо, — Предлагайте. А нет — так я пойду.
— Не кипятись, — она решительно затушила окурок в той самой прельстившей меня пальме, — Мне нужно пару советов. Буми! — позвала она дрессированного негра и одним движением скинула на пол бумаги со стола, покоившегося на мощных ножках в виде лап какого-то мифического животного.
Неуловимым движением фокусника Буми водрузил на стол штук шесть вибраторов различной формы, цвета и размера.
«Вуаля!» — сама себе прошептала я, и на мгновение мне показалось, что на голове у негритоса светится волшебный золотой цилиндр. Но только на мгновение.
— Вот, — сказала мадам неожиданно извиняющимся тоном, и на лице ее отобразилось смешанное чувство гордости, удовольствия и некоторой неловкости
— И что? Можно у вас тут курить? — не дожидаясь ответа, я потянулась за пачкой в карман, — Хотите от меня чего? Спички есть у вас?
— Буми, — позвала она и закусила губу, — Понимаете, мне надо выбрать подарок, но я как бы совершенно не ориентируюсь во всех этих... штуках. Поэтому — проконсультируйте меня.
— Кому дарить собираетесь? — поинтересовалась я, беря в руки огромного размера ствол, цвета темного шоколада и вполне пригодного для удовлетворения сексуальных аппетитов слона.
— Что вы говорите?.. При чем тут — кому?
— Ну, мужчине, женщине? Нет ли аллергии на химические составляющие, например, на латекс. Интересует ли его, ее анальный секс, вот видите, тут насадка, есть с насадкой для клитора, мужчине она вряд ли нужна... Вот эта модель не очень удачна, сейчас в моде киберскин...
— Что? В моде? На ЭТО?!! — она немного растерянно вытянула новую сигарету из пачки, — Что такое киберскин?
— Заменитель кожи. Абсолютно реальные ощущения. Потом, у вас тут вибраторы, дилдо, фаллоимитаторы — это все для разных целей... Вы себе берете? Тогда надо ориентироваться на диаметр... Что? — искренне удивилась я, глядя в ее расширяющиеся от ужаса глаза, — Да что же?!!! Буми! Буми, мать твою!
Обратно шла, конечно же, очень злая.
— Да что за дела?! — недоумевала, с силой выбивая такт ногами, — Столько потерянного времени!
Вот пойми этих покупателей — сначала поназакажут себе метровых хуев, потом прилюдно в обморок падают, ты еще и виноват.
— Я полицию сейчас вызову! — злобно сказал мне Буми и хлопнул перед носом тяжелой дверью.
И никаких чаевых! И это после того, как я поймала эту дуру и практически на руках донесла до дивана!
— Блядство какое! Барышня кисейная, как, блин, на сафари антилоп отстреливать — так она первая, а как... да тьфу!
Я, наконец, дошла. Прошла по коридору, топая ботинками, утопающими в мягком ворсе хорошего напольного покрытия. Вдохнула украдкой запахи свежей бумаги, краски и растворимого кофе.
— Вы опоздали, — сказала мне секретарша строго, — Мэтр уже закончил прием.
— Но мне назначили на сегодня!
— Да, на три часа дня, а сейчас — пять.
— Но мадемуазель, понимаете... Можно я подожду тут, вдруг он освободится? — она лишь хмыкнула, пожала плечами и уткнулась в свои бумажки. Я смотрела сверху вниз на ее затылок, покрытый светлыми, явно крашеными, кудряшками, и не испытывали ничего, кроме нестерпимого желания взять тяжелое немодное пресс-папье и со своего маху прикатать им ее по столу. Приложить так, чтобы нос впечатался в этот официальный стол и брызнул на все это офисное благообразие кровавой юшкой. На белые стены, белый ковер и синие вазы на полу… и что вообще за дебильная мода везде высаживать пальмы?!!
«Господи», — ну нельзя быть такой нетерпимой. И нетерпеливой быть нельзя и вообще — к людям надо относится с уважением, у нее таких, как я, за день — много, много десятков. Совсем как у меня — членов полный ассортимент.
Я закрыла глаза и оперлась затылком об стену. Ноги ныли, надо бы раскрутить Эльзу на мотороллер. Ну невозможно весь день проводить в метро, там не пройти — столько народу, разве что на ходулях. Есть пара моделей вибраторов вполне удобных, можно приспособить... Может быть, даже встроить в них моторчик, и они будут сами, без посторонних усилий носить меня по городу... хотя... конечно, батареек не напасёшься...
— Что вы говорите? — краем уха уловила я разговор и вынырнула из сна.
— Ага! Я ждал вас в три... Что ж, новостей для вас нет — ваш лирический герой так и остался без мечты, – шарфом вокруг шеи.
— Но... как же...
— Главное — не сдавайтесь, — руками в рукава пальто, — Пишите больше! — он похлопал меня по плечу, — И приходите, приносите... Оревуар!
Такая вот проза жизни, я устало смяла пустую пачку сигарет.
Город мягко окутывали тесные сумерки. Хотелось дождя, мокрых ног, влажных мостовых, полные легкие кислорода, людей, снующих под грибами зонтов, волос, прилипших ко лбу, брызг из-под колес автомобилей, радостных детей в лужах и, где-то в глубине, неравнодушную женщину в руку. Но ничего этого не было. Было душно. Было безвременье. Были пустые вечера. Было выпадение из четкой действительности, расфокусированность бытия. Черт бы побрал эти издательства. Черт бы побрал этих издателей. Надо выпить кофе, покурить, подумать.
— Итак, — я пододвинула к себе стакан с бейлисом, — у героя нет мечты. Такой вот мудак этот герой. Ничто его в жизни не волнует, точнее, волнует лишь плотское: поесть, поспать, нажраться, поебаться – такое вот существование, точно у той обезьяны в зоопарке.
Несправедливо, скажем прямо: даже у крезанутой Китти есть мечта — вчера она ходила на собрание борцов за восстановление популяции горбуши и запрета вылова трески. Вот, человек занят делом. Все время рвется на место очередного крушения танкера отмывать пингвинов и морских котиков от разлившейся нефти. Китти — пример женщины, достойной уважения. Если не считать, что идиотки. Хотя, Эльза тут права, Китти – не конченая дебилка, она читала Толстого! В переводе, конечно, но лично я так и не удосужилась прочитать его в подлиннике. Не считая школьной программы.
Или вот Эльза, к примеру. Тоже у человека есть мечта, не такая глобальная, конечно, как у Китти – но вполне себе. Хочет человек хибарку на Лазурном Берегу и не какую-нибудь там просто, а, типа, гостиницу.
— И пусть там, — говорит Эльза, загадочно мерцая глазами, — будут останавливаться только лесбиянки. Я буду старая, буду смотреть на молодых, красивых, и радоваться, как им хорошо, и греть свои старые косточки. Мне недолго осталось, лет пятнадцать при хорошем раскладе.
Не считая того, что лесбиянки изрядно пополнят Ээльзин банковский счет, мечта и в самом деле хороша и бескорыстна. Универсальна и практична. И самое что ценное: также служит на радость людям. Вот и впахивает Эльза, опять же на радость людям, торгуя орудиями любви. И в самых сладких стонах, в самой неземной страсти, в самых космических оргазмах есть и ее, Эльзина, заслуга. Такой вот херовый херувим наша Эльза.
Я распечатала новую пачку.
И что? Вот что с этим делать? Куда приткнуть этого морально-душевного импотента, этого уродца-неудачника? И ведь у неудачников тоже были какие-то мечты, те самые, которые, собственно, и не удались, не сбылись, не состоялись, пошли крахом, сломали, сбили в кучу, перемешали четкий пазл будущего. А? Были ведь? Только у этого урода не было ни-че-го...
Я ловким щелчком стряхнула пепел в пепельницу, ощутив где-то глубоко чувство непонятной щемящей неполноценности. Ощутила – и тут же придушила насмерть. Пора идти домой. Принять душ, завалится в кровать, закрыть глаза и видеть сны. Но предварительно – придется трахнуть Китти, хотя… ее можно, конечно, напоить до беспамятства, но и в этом случае никто не гарантирует, что трахать ее не придется.
— Ну нельзя же быть такой сукой… — тоскливо укорила я саму себя, — В конце концов, она тебя кормит, поит и привечает. Сделай что-нибудь для нее, полку хоть прибей! Создай ты ей хоть какую-то иллюзию счастья… хоть ненадолго… А?! – я вздохнула и пошла создавать.
Солнце, скажем так, светило. Довольно лениво сочилось сквозь мутную пелену не спасавших от духоты облаков. Удушье заставляло забыть о сигаретах и, по-рыбьи, выставив жадные жабры, впитывать кислород измученными легкими. Минералка в руке нагрелась до температуры кипения, казалось, еще мгновение, и вполне можно варить яйца прямо в бутылке.
— Черт бы побрал это лето!
Дом четырнадцать высился надо мной своим светлым изношенным туфом с потеками вековых дождей, как таинственный замок, полный неведомых сокровищ, подземных лабиринтов и загадочных комнат Синей Бороды.
Буми Бартон, я думаю, не очень обрадуется, увидев мою хмурую морду в дверном проеме. А что делать? Надо же забрать свои причиндалы, которые я не успела прихватить — так стремительно меня выставили вон! И палец решительно нажал на звонок.
— Гхм…
— Проходите, — она пропустила меня внутрь, — Вы за сумкой?
— А где Буми?
— Ушел на рынок…, — она глубоко и равнодушно затянулась, — Так что мы с вами тут исключительно одни, — и вслед за ней я вошла в знакомую уже комнату, в которой ничего не изменилось за прошедшие сутки, — Пожалуйста, забирайте! – и она сделала щедрый жест куда-то в сторону.
Честное слово, я даже не сразу поняла, что это передо мной.
Вы когда-нибудь были в детских магазинах на распродаже товаров по сниженным ценам? Или еще лучше – на благотворительном одаривании детей залежалым товаром? Так вот – разницы никакой. Если не считать, что мой товар – высшего качества и цены немалой. Все остальное было выдержано в духе жанра: распотрошенные коробки с выдранными кишками, раскиданные смятые инструкции по эксплуатации, кругляшки упаковочного наполнителя, крупным градом въевшиеся в ворс дорогого ковра, ярлычки и чеки, измочаленные жадными руками, головки вибраторов, словно грибы выглядывающие из всего этого безобразия – все это похоронило под собой мою сумку, как груда пепла недавно умерший вулкан.
— Что?! – только и смогла растерянно-тонко выронить я.
— Ваши вещи, — она отвела прядь волос со лба и равнодушно вставила сигарету в свой породистый рот.
— Когда-то были мои вещи, хотите вы сказать, — едва сдерживаясь, поправила ее я.
— Почему? – совершенно натурально удивилась она, — Это и есть ваши вещи, ваша сумка, ваши… ну эти… Все ваше.
— Да вы что?!
— Что?
— Смеетесь вы надо мной что ли? – она с недоумением посмотрела на меня. – Да что это за хуйня тут у вас происходит-то?
— Я попросила бы, — она вынула сигарету изо рта, — Не выражаться!
— Хорошо, — я прикинула примерную стоимость товара, что там у меня было? Десяток вибраторов, резиновая кукла, штук восемь кассет эротического содержания и так, по мелочи, смазки, свечи и гондоны, — Пятьсот евро меня вполне устроят.
Стоит это все, конечно же, значительно дешевле, но не навариться при таком удобном случае – просто смертный грех.
— Сколько?
— Ну, хорошо, — скинула я, — Четыреста пятьдесят. Но это последняя цена!..
— Я не понимаю вас, — сказала она, и я отметила про себя это «вас», — Какие деньги?
— А нанесенный ущерб? — я ткнула ботинком сумку, — Товар больше не подлежит реализации!
— Слушайте, меня не интересует — подлежит, не подлежит… Забирайте свои вещи и убирайтесь отсюда!
— А иначе вы что сделаете? Полицию вызовете? Обвините в попытке изнасилования? Здесь? В этих стенах? Не смешите меня, давайте деньги – и я уйду.
— Это шантаж.
— Не придумывайте! Это компенсация нанесенного ущерба.
— Нет, — сказала она твердо, — Это шантаж, — и решительно направилась куда-то в глубь комнаты.
И тут я подумала, что, если у нее там телефон, то все, пиздец. Может быть, Эльза и работает легально, но вот я… На мой счет все было гораздо проще: один привод а полицию и прощай, вид на Елисейские поля.
— Куда это вы? – подозрительно поинтересовалась я.
— Я подумала, — почти весело отозвалась она откуда-то из нутра мрачного помещения, — что мы решим проблему и без полиции.
— Отлично! – удовлетворенно ответила я и потерла руки об штаны. Я все-таки выжму деньжат из этой железной стервы.
— Так вот, — продолжила она, нарисовываясь около злосчастного стола, ловкими пальцами передергивая затвор охотничьего ружья и направляя его мне в мягкий живот, — мы уже решили все наши проблемы или еще нет?
— Тварь, — после недолгой паузы, сказала я громко и смачно, с ужасом понимая, что не собираюсь сдаваться. У меня просто не было сил сдаваться, до такой степени она вывела меня из себя. Нет, об этом не могло быть и речи!
«Да она же сейчас пристрелит тебя!» – с ужасом пропищал перепуганный внутренний голос, я хлопнула его по лбу и решительно дала отпор террористке:
— Хуя с два! Четыреста пятьдесят евро или я не сойду с этого места!
В воцарившейся нервной тишине раздался отчетливый звук отпираемой входной двери, и на душе стало очень неуютно.
— А вот и Буми, — мрачно сказала эта сука и недобро улыбнулась.
Я поняла, что мне настал конец.
— Так что же ты все-таки собираешься делать? – спросила Эльза и пододвинула ко мне пепельницу.
Разве это важно, что я собираюсь делать? Я пожала плечами и Эльза, заботливая девочка, выставила на стол бутылку коньяка и стаканы.
Как это все началось? Когда? Черт его знает. Помню лишь выгоревший от непривычной жары парк, с желтыми скукоженными листьями, крошащимися в пыль под моими шагами, словно пальцы обгоревших трупов. Выжженный парк и странное чувство потребности в почти незнакомом человеке. Что я знаю о ней? И что хочу узнать? И хочу ли? И что именно? И зачем? Меня мало радовали все эти вопросы.
Колыхание воздуха, такого же горячего и густого, как кровь в моих венах, тяжело, будто на свинцовых волнах, качало верхушки деревьев. Небо – синее, без малейших признаков облаков, и, наверное, молодого вина в этом году будет немного. Голуби, томимые жаждой, недвижимо сидели в неплотной тени измученных деревьев. Не было видно ни собак, ни людей, таких привычных в это время бонн с детьми, студентов с книгами и офисных работников с ноутбуками. Три одиноких пенсионера, заядлые игроки в петанг, в своих смешных шляпах и светлых рубашках с коротким рукавом смотрелись потерянно под выгоревшими кронами когда-то густых каштанов.
— Сиеста, братья… — подумала я и глотнула обжигающе холодной минералки.
Именно из-за нее, этой холодной воды, у меня третий день болит горло, и схлопотать ангину в такую жару – это ли не насмешка неба над жалким человеком?
За спиной у меня было несколько часов разборок с Китти, результат – рассеченный лоб и отбитые костяшки пальцев.
Поставила раскрытую сумку на кровать и глянула на вновь повешенную на место полку:
— Что, пацаны, — подмигнула я вибраторам, — типа, счастливо оставаться?!…
Пацаны поволновались чуток, то вызывающе краснея, то синея своими грибными головками, и, рассматривая их напоследок, я могла составить по ним летопись наших с Китти отношений.
Вот этот, экстремально зеленого цвета, поцарапанный сбоку. Март, знакомство.
Переполненный альтернативщиками бар с претензией на хипповость. Тут собирались упертые антиглобалисты, автостопщики, мобберы, волосатые дяденьки и выбритые нагло тетеньки, всякого рода андеграундное население.
Грязные стаканы, прилипшие к лампам мухи, облака сигаретного дыма, – все это, по мнению держателей бара, выражало абсолютную демократичность данного места. По мне так – на демократии нельзя экономить, особенно, если это касается чистоты воздуха.
— Пива мне дайте уже! – кричал рядом какой-то смешной укуренный мальчик в ярко-оранжевом берете и бело-красном клетчатом, как у Олега Попова, пиджаке.
Пиво тут, и правда, было отменное. В общем-то, именно ради него сюда и стекалось, как я подозреваю, большее количество народа – здоровый образ жизни был здесь не в моде. Тут слушали музыку прошлых лет, курили, пили, еблись в раздолбанном туалете, выкрашенном красным и синим, и блевали там же. Странное местечко и странные люди, вот скажите, что эта женщина с болезненно аристократичным лицом делает тут, кутаясь в тонкий шарф? На улице ее, скорее всего, ждет личный водитель или нет, не ждет. Он высится за ее спиной с угрожающим выражением настороженной гориллы, пока его хозяйка выбирает, будто на рынке цыпленка к обеду, требовательным взором в область ширинки – мальчика на ночь, в постель, уставшую от бесчувственного семейного секса.
Или этот немолодой человек с пышной бородой Санта Клауса, старый любитель студенток-нимфеток в драных колготках в сеточку. Сладострастно трущийся вдоль стойки бара обо все попавшиеся на пути женские попки. С упоением цитирующий Лорку, Апполинера и Бодлера, вызывая восторг у восторженных l'étudiante студенточек. Он не любит Доминика Фуркада и Жабеса Эдмона. Он вообще не любит любых современников, напоминающих ему о его бездарности, тыкающих ему в лицо его собственной несостоятельностью. Он пьет красное сухое вино, курит маленькие, воняющие миндалем сигариллы и мастурбирует в ванной на единственное, что способно вызвать у него эрекцию: порнокартинки с транссексуалами – сиськи и хуй в одном флаконе.
— Подвинетесь? – спросила Китти и, отодвинув меня сильным боком, оторвала от созерцания скопившегося в баре разношерстного народа.
Уперевшись локтями в стойку, я задумчиво докуривала третью уже по счету сигарету, а пиво, которого я так страстно ждала, до сих пор не дошло до меня. Замотанный бармен делал большие глаза, всем своим видом выражая сочувствие моему ожиданию, но надежды на скорое его завершение не давал. Впрочем, я никуда не тороплюсь.
— Давно сидишь? – поинтересовалась Китти и, повернувшись, я с удивлением принялась рассматривать нахалку.
— Вполне себе…, — сообщила я ей.
— А ты бука, — констатировала она, и если бы вслед ее кокетливо накрашенный ротик произнес «Пошли займемся сексом?», я бы ни капли не удивилась. Даже более – восприняла бы это как должное, и уши мои, слегка напрягшиеся в ожидании этих слов, были слегка разочарованы затянувшимся ожиданием.
Китти уткнулась лицом в свою огромную косметичку, и, деловито роясь в ней, нашла, наконец, длинную плоскую сигаретную пачку и зажигалку.
— Угостишь? Выпивкой?
— Это тяжело…, — сказала я и с тоской взглянула на бармена, старательно не замечающего меня.
— Что? – Китти перегнулась через стойку и громким голосом приказала, — Жиль! Сделай-ка нам… что ты пьешь? Два пива, Жиль!
— Значит, его зовут Жиль? – я глотнула пива.
— Какая разница, раз француз – значит Жиль, разве нет?
— Вполне может быть Жак или Жан или Жан-Жак. А ты, значит, не француженка?
— Какая разница? Китти, – и она протянула мне свою пахучую ладонь, украшенную заботливым маникюром.
— Разницы и в самом деле никакой, — признала я, глядя, как она ерзает на высоком стуле, уверенная в своей неотразимости. В ней не было ни малейшей попытки понравится, она вся – сплошная естественность, врожденное кокетство и передозировка феминности — не оставляла окружающим ни малейшего шанса остаться к ней равнодушными.
— Что ты делаешь тут? – спросила Китти с подкупающей простотой.
Что мне было ей ответить? Что я недалеко ушла от недотраханной аристократки или похотливого Санты? Что я так же, как и они, без стеснения решаю свои проблемы частного характера: собираюсь кого-то поиметь? Осталось лишь найти кого. Я посмотрела на нее:
— Ты где живешь? Одна? Это твоя квартира? Китти, да?
Или вот этот, гелевый, псевдотелесного цвета.
— Подарила бы ей хоть цветок! – кричала мне Эльза из-за прилавка, — Что ты за истукан бесчувственный!
— Хватит того, что я возила ее к морю…
— Ага! Автостопом! Ночевать на пляже! И кого — Китти! Ты дура совсем?!
— Что плохого в автостопе, — искренне удивилась я, ловко разрезая скотч на коробке со свежей партией товара.
— Тебе – ничего! Но Китти! Это ведь не женщина, а… карамельная кукла!
— Ну, знаешь, что ж мне теперь ей номера в отеле Риц заказывать?
— Хотя бы взяла машину в аренду, номер в мотеле, что – тяжело?
А я подумала о том, что дарить домохозяйке цветы – это, пожалуй, перебор.
— Что это ты делаешь? – подозрительно спросила Эльза, свешиваясь над моей головой всем своим роскошным телом.
— Ворую у тебя вибратор, не видишь что ли?
— Вместо цветов, что ли? – она неодобрительно поджала губы, — Знаешь, наверное, она и в самом деле идиотка, если позволяет тебе так с собой обращаться!
Идиотка не идиотка, но в каком-то уголке моей души ютилось чувство беспомощной благодарности к ней.
Или вот это, черный, с благородным названием «Дрожащий мавр», этот был подарен… э-э-э, нет. Этот Китти купила сама.
— Знаешь, Эльза, — говорила она, сидя на прилавке, посасывая чупа-чупс и почти не отличаясь ни формами, ни манерой одеваться от похотливых порноблондинок с рекламных постеров за спиной, — Так знаешь, Эльза… я бы хотела выйти замуж… вон, — она кивнула на меня, и огнетушитель, который я, стоя на стремянке, безуспешно пыталась повесить в углу магазина, с грохотом выпал из моих рук, — За эту… женщину. Ты ведь женщина, дорогая?
— О-о-о, — плотоядно усмехнулась Эльза, — Еще какая! Прямо супер-фам-фаталь!… Такая вот она у нас женщина! А ребенка родить от нее не хочешь?
В глазах у меня потемнело.
— Хочу, — просто сообщила Китти, — У нас и кроватку есть куда поставить…
— Мадам, — злопыхнула эта тварь — моя работодательница-подруганка, — Готовьтесь! Скоро вы станете отцом!
— Вы обе – чокнутые!… — мрачно сообщила я, спускаясь по ступенькам шаткой стремянки.
— Почему? – удивились они, и Эльза, вскочив на прилавок, пристроила свою попу рядом с Киттиной, — Вполне понятное женское желание! Что ты имеешь против?
— Да я, блядь, все имею против! Куда ни плюнь – все против!
— Против жениться или против ребенка? – хлопнув ресницами, поинтересовалась Китти с абсолютно невинным видом.
И, глядя в ее наивные глаза, я в который раз задавалась вопросом: а настолько ли она идиотка? Что таится там, в глубине ее куриного сознания? Какие мысли текут под ее черепной коробкой, украшенной прической по последнему клавскому писку? Что там на самом деле, в этой ее машине для укладки одноразовых мыслей в одноразовую упаковку? Иногда казалось, что, прислушавшись немного, можно услышать, как она переключает коробку передач своего мыслительного процесса.
— Против и жениться и ребенка…, — сказала я и втянула голову в плечи.
— Бум… — меланхолично предрекла Эльза и надкусила на пальце заусеньчик.
— А-а-а-а-а-а!!! Ты не любишь меня! Не любишь! Чудовище! Ты чудовище!
— Китти…
— Не подходи ко мне!
— Да Китти!
— И не трогай!… Ненавижу тебя! Ненавижу!!!
— Как все непросто…, — меланхолично заметила Эльза, — Кто бы мог подумать!
Китти умчалась в туалет, настолько мощно хлопнув дверью, что у пары бдсм-макенов из пластмассовых рук от ужаса выпали плетки.
— Ну какой из меня отец? – заглянула я в глаза одному из них, — О чем она говорит?
Манекены молчали, как Зоя Космодемьянская на допросе, а в голове моей отчетливо всплыли звуки заливистого смеха, гукания вперемешку с слюнями, ор режущихся зубов, шерстяные платки и йодные сеточки детской свинки, мокрые колготки, ничем не выводимый сладкий запах детских испражнений, сбежавшего молока, стираных пеленок и капелька из рожка на запястье.
— Какие дети? – взбесилась я.
— А-а-а-а-а!… – надрывалась Китти в туалете.
— Какая, нахуй, любовь?! – вышла из себя я, — Какая на хуй, любовь?! – и с силой ткнула в дверь кулаком.
— Не сломай, — меланхолично заметила Эльза со своей стойки.
— А-а-а-а!…
— Какая, в пизду, любовь?! Объясни мне?! А? Ты, кукла гидроперитная?!! – и я умелым боксерским ударом врезала в косяк.
— А-а-а…, — Киттин вой затух, словно кончился завод, и внезапно разумным голосом она с достоинством произнесла, — А вот оскорблять меня – тебе права никто не давал!
— Браво… — изумилась Эльза, — Браво, девочка! – и хлопнула в ладоши.
— Абсурд…, — я прижала руки к холодному лбу, — Пиздец какой-то…, — похлопала по карманам, сигарет не было. В заднем кармане брюк я их тоже не нашла.
— Ты руки разбила, — заметила мне Эльза, — кровь идет.
— Идите все на хуй, — сказала я мрачно и подтянула к себе набитую адресами папку, — Делайте что хотите…
— Куда ты уходишь? – спросила Эльза, с интересом рассматривая, как я ковыряюсь в пачке с бланками заказов.
— Куда это она там собралась? – просморкавшись, потребовала ответа из туалета Кити, и, я уверена, припала глазом к замочной скважине.
— На работу! В дом номер четырнадцать! Забрать у Буми Бартона свои резиновые хуи! Счастливо оставаться.
Вот так это собственно и началось.
Я затушила сигарету и отхлебнула Эльзиного коньяка. И кто знает, что будет дальше?
— Так чего ты хочешь? – спросила Эльза, подтянув себе лимон и нож, — Не девочка ведь, пора бы определится.
Я смотрела, не отрываясь, как его сок, выдавленный тупым ножом, струится по распоротой цитрусовой плоти, тягучей слезой застывая у самого зрачка долек.
— Все мы рано или поздно становимся такими вот лимонами. Нас насилуют обстоятельства.
— Что? – переспросила Эльза.
— А вот и Буми, — мрачно сказала эта сука и недобро улыбнулась.
— Что вы говорите? – тупо сказала я, лихорадочно пытаясь найти счастливый выход из этой однозначно несчастливой ситуации.
День явно не задался. Шаги приближались. Сердце мое выскакивало из груди. Правда, что странно, мне было нихера на страшно, только очень хотелось курить, и отвернутый край ковра удивительно действовал на нервы. Сейчас придет Буми, и мы поговорим, должен же здесь хоть кто-то быть вменяемым? И все-таки тут невыносимо тяжело дышать… И я сделала неловкий шаг в сторону прихожей. Сука с мушки меня не спустила, но и протеста не высказала.
— Что у вас тут… — оторопел Буми, входя.
— Ах, Буми! – радостно прокричала я, замирая на месте — Как хорошо, что ты пришел! Дай сигарету, очень хочется курить, душно тут у вас, — Буми полез в карман, а сука, слегка удивившись, дрогнула руками с ружьем, — Как я рада тебя видеть! Как мы рады тебя видеть все, правда? – и это была ошибка, не стоило смотреть на нее. Не стоило. Она, как дикий зверь, среагировала на этот вызов. Как в замедленной съемке, я отчетливо увидела и запомнила морщину, разрезавшую ее гладкий лоб. Ее крепкие руки, тягуче-медленно вскидывающие ружье. Буми, тренированно ныряющего под стол. И мою абсолютно беспомощную мысль: «Ну, я буду не последним трофеем в ее коллекции…».
И все.
«Грустно умирать такой молодой», — жалобно думала я в темноте, краем уха прислушиваясь к надрывному стону Джо Кокера где-то в глубине темного сознания:
— Hot summer... Summer in the city…
«И, главное – смысл? В чем смысл-то был?» – ранняя смерть ужасно разочаровывала. Что я сделала? Зачем я жила? Для чего? Для кого? И в чем, блядь, этот гребаный смысл?! Где вся эта невъебенная любовь и неземное счастье? Неужели все прошло мимо меня и досталось не мне, такой жадной до всего этого, а кому-то другому? Неужели мой путь завершился раньше, чем дошла моя очередь до раздаточной счастья и доза моей любви была списана? Отдана другому? Выброшена на свалку, переработана как вторсырье? Почему?! За что?!!
— Какая несправедливость! – совсем по-детски обиделась я, и лимонная слеза скатилась к виску. И неужели атеисты правы, и ничего после смерти нет, и я так и буду лежать тут, очень неудобно лежать, заметим, с головной болью, саднящими руками и лбом, до скончания века?!!
Голос Джо Кокера тем временем удивительным образом перешел с непонятного английского на вполне сносный, хотя и с акцентом, французский:
— Похоже на обморок…Лоб задет.
— Тюфяк!… — этот презрительный женский голос я тоже отлично знаю, — Воды принеси и тряпку какую-нибудь…
Дожила. Это реинкарнация. И в этой жизни, видать, судьба моя быть кроватным матрацем… Поделом, в общем-то. Если разобраться, есть-таки бог на свете – отзовется мне Китти в этой жизни пружинным скрипом. Живо представляю картину: я — в виде порядком попользованного траходрома невероятных размеров в какой-нибудь обклеенной красными обоями гостиничной спальне. Кишащий клопами, пропитанный запахом спермы, дешевого одеколона, залитый вином, продавленный чужими спинами, отрабатываю свою карму за то, что не предоставила Китти возможности деторождения.
— Это невозможно, — прошептали мои губы в ужасе, и тело попыталось вновь обрести себя: где-то там, в прошлой жизни, я точно помню, у меня были руки, ноги, туловище и голова.
— Это случайность, — строго сообщил мне женский голос, — Я в вас вообще не целилась… Хотела лишь чуток припугнуть…
— Гхмкхм… — изрыгнуло мое горло первый пружинный скрип.
— Пуля срикошетила и немного ободрала вам лоб. Несчастный случай, — и на глаза мне опустилось что-то прохладное и приятное.
«Все мое существование, — подумала я, — Сплошной несчастный случай…». И отключилась.
— Что с тобой стряслось, Господи? – всплеснула руками Эльза.
Кто бы знал, как часто она задавала мне этот вопрос!
— Я ушла от Китти.
— Это я знаю, она звонила… Я спрашиваю: ЭТО что такое?! — и ее указательный палец уткнулся в мой рассеченный лоб.
Мне казалось – я стала святой. Крылья мощно и сильно развернулись за моей спиной и приподняли, бережно и уверенно, над землей. Мне казалось, мир стал раем, все исполнено райского света и даже над Эльзой светится нимб. Каждый вибратор, каждая порнокассета были наполнены глубочайшим смыслм мироздания, и стоны актрис из фильмов для взрослых сливались в единую чувственную молитву небесам. Врывающийся в окно свет делал магазин похожим на храм, все здесь было исполнено благости, чистоты и удивительной гармонии. Воздух струился эфиром, сладким запахом райских кущ.
— Это? А, это… фигня. Кофе хочу, — сказала я и села за стол, аккуратно сложив крылья так, чтобы не помять, — Покрепче.
— Где ты была все эти дни? – голос Эльзы вдруг приобрел какую-то совершенно несвойственную ей интонацию и, глядя на нее, знакомую до боли, я поняла вдруг со всей очевидностью, что нихера не знаю о ней. И никогда не пыталась узнать. И никогда не попытаюсь… С крыльев слетело одно перышко и, покружив, опустилось на Эльзино плечо. Наше общение всегда проистекало по загадочной схеме моей потребности в ней и ее заботы и внимания ко мне.
— Свинья, — запоздало раскаялась я, — Я свинья и тварь…
— Ах, вот как… Ну, и кого ты трахнула на этот раз?
Вопрос и в самом деле интересный. У Эльзы вообще талант задавать интересные вопросы.
— Тебе бы следователем работать…
— Рассказывай! – потребовала она и сунула мне в руку горячую кружку с кофе.
Рассказывать, в общем-то, было нечего.
— Такую суку как ты – еще поискать надо! – сказала Кити, появляясь в дверях, — Сбегаешь?
— Ухожу.
— Ты – сбегаешь, ты…ты какой-то монстр!
— Да, — сказала я и застегнула собранную сумку, — Я монстр…
Я еще и эгоист: больше всего на свете я хотела, чтобы Китти просто заткнулась и дала мне спокойно уйти, не устраивая душераздирающих сцен, мне вполне хватает угрызений собственной совести.
— Почему? – с надрывом выкрикнула Кити, и на секунду мне показалось, что сейчас она бросится на колени. Точь-в-точь, как в черно-белых американских фильмах, героини которых припадают фарфоровым декольте к лакированным штиблетам невозмутимых красавцев в светлых плащах, — Почему? Ты не хочешь ребенка?
— Господи, Китти!
— Больше нет любви? Да?!
— Господи, Китти! Да причем тут любовь-то?
— Тебе было плохо со мной, да? – и тут я поняла, что у Китти в запасе еще целая коллекция женских булавок, которые она методичным артобстрелом будет втыкать в стены моей крепости в поисках слабого места. Слабое место было только одно – я не хотела ее обижать. Ни в коем случае. Эта идиотка того не заслужила.
— Послушай Китти, — терпеливо предложила я, — Можно я просто уйду без всяких вопросов?
— Ты встретила другую женщину, – с мрачным пониманием сообщила она мне, — Я давно это подозревала…
— Да что ты могла подозревать?! – вышла из себя я, — Что?! Ты?! Могла?! Подозревать?! А?!…
— Вот ты вся в этом! – с вызовом сказала она, — Ты никогда не считала меня за человека!
— Да, — согласилась с ней я, вешая сумку на плечо.
— Что «да»?
— Я никогда не считала тебя за человека…
— Убирайся! Убирайся вон, и чтобы я никогда больше не видела тебя!…
Глядя на ее раскрасневшееся лицо с толстым слоем макияжа, я подумала, что Китти воображает себя актрисой какого-то нелепого сериала, где героин, полная трагичной патетики, старательно заламывает руки (Китти), а герой (Я) забыл на хрен все слова и вообще – бездарен до невозможности. Китти жаждала оваций зала, цветов, поклонников, лимузин у подъезда и восторженных репортеров у дверей гримерки. Я желала поскорей покинуть подмостки.
— Плохая сцена, — заметила я, проскальзывая мимо нее, — Вяловатая. Репетируй чаще… — и хлопнула дверью быстрее, чем стул, запущенный мне вслед, достиг моей спины.
Что еще я могу рассказать?
Открыв глаза, я с некоторым замешательством обнаружила два желтых глаза, смотревшие на меня с неподдельным любопытством.
— Буми?..
— Выспалась? Это куда ввинчивается? – спросил он и сунул мне в нос две пластиковые запчасти какой-то эротической игрушки.
Голова раскалывалась, во рту было сухо, казалось, небо растрескалось, язык высох, губы прилипли к зубам, в голове гудело, в глазах все плыло. Спустила на пол ноги.
— Осторожно, не упади…
«Где ты был со своей заботой, когда меня пытались пристрелить?», — хотела спросить я, но мой рот так и не смог открыться. Оказалось, что я лежу на трех сдвинутых стульях в довольно светлой комнате с ободранными обоями, кусками вырванной проводки. В углу стояло широкое кресло, обитое потертой кожей, сбоку сквозь растрепанную дырку миру являлась пружина, которые в кресла не вставляли уже лет сто. Пачка пыльных журналов пятидесятых годов с рекламой папирос, лампа с расколотым стеклянным колпаком, медная пепельница и куча старой рухляди, которой обычно торгуют на улице антикваров.
Сидя на паркетном полу, Буми старательно расфасовывал по коробочкам мой сваленный в кучу товар.
— Вот, — сказал он, — Восстанавливаю нанесенный ущерб… Лучше бы она тебя пристрелила! – решительно закончил он и посмотрел на меня с тоской.
Веселый малый был этот Буми, даром что негритос. Его светлые ладошки с пальцами, перетянутыми темными складками линий жизни — я плохо разбираюсь в хиромантии — ловко ощупывали, разглаживали, постукивали и собирали в единое целое разобранные единицы эротики Эльзиного магазина.
— Это еще почему? – хрипло выдохнула я и оглянулась в поисках воды.
— Потому. Не пришлось бы мне брать в руки эту гадость! – и он поморщился, указывая оттопыренным пальцем на гелевый фаллоимитатор, — Забавы для извращенцев!
— Твоя хозяйка извращенка? – поинтересовалась я, устремляясь к стоящему на подоконнике графину с водой.
— Моя хозяйка – святая женщина! Святая! – он замер на мгновение, возведя глаза к небу и, казалось, потолок комнаты разверзся, являя взору ярко-голубое небо, полное божественного света, озарившего его черное лицо.
— Мадонна с вибратором… — я утерла рукой мокрые губы, — Оригинальная получилась бы икона…
Божественный свет свернулся темными тучами, и потолок вновь приобрел свой первоначальный грязновато-серый цвет.
— Ничего смешного, — сказал мне Буми.
— Зачем ей вибраторы? – спросила я, решительно берясь за медную щеколду ободранной рамы, — Зачем вибраторы святым? – я с силой толкнула окно, но он не поддалось, — У вас тут все рамы рассохлись, дышать нечем, вы что, никогда окон не открываете?
— Не открываем, — сообщил мне уже более чем знакомый женский голос, — Нас вполне устраивают кондиционеры.
— На улице лето! А от кондиционеров развивается ангина, — чуть сильнее надавив на фрамугу, я с удовлетворением почувствовала, что она медленно, но поддалась.
— Я бы не стала на вашем месте этого делать, — отметила равнодушно хозяйка квартиры.
— А если сделаю, вы меня что – пристрелите?! – усмехнулась я и с силой толкнула окно.
— Нет, я просто сдам вас в полицию, — констатировала она, и Буми два раза крякнул.
— Сварю кофе, — сообщил он и быстро ретировался.
Окно распахнулось. В душную комнату, однако, не ворвался свежий ветерок, сдувающий запах плесени со всего этого хлама и проникающий в кислые потроха этой квартиры, нет. Комнату наполнил тяжелый запах разогретого города, горячий запах жженой резины, выхлопных газов, смога и поджаренного асфальта.
— Мда, — согласилась я и закрыла окно.
— Я же говорила, — удовлетворенно сказала хозяйка, и голос ее, почти нежный заставил меня, вздрогнув, обернуться, — Что вы так смотрите на меня?
— У вас есть имя?
— Не думаю, что наше знакомство уместно, — усмехнулась она и повела бровью в сторону почти разобранной Буми кучи моего барахла, — Вы скоро покинете этот дом и забудете обо всем, что тут произошло.
— Пф-ф-ф, — я оперлась жопой о подоконник и сложила руки на груди, — А если я не хочу ни о чем забывать? – и посмотрела на ее рот.
— Ваши четыреста пятьдесят евро, на которых мы остановились, — и она протянула мне сложенную пачку цветных купюр.
— На которых ты начала стрелять, — поправила я ее, не делая ни малейшей попытки взять деньги, и ее рука так и осталась висеть в воздухе. Что отразилось на ее лице? Замешательство? Бешенство? Ярость? Как будто легкая волна пробежала ото лба к подбородку, губы дрогнули и, резко опустив руку, она с вызовом посмотрела на меня.
— Ваша сумма?
Это «вы» после моего «ты» с таким пренебрежением выговаривалось ее ртом, что убило бы на месте любого, у меня же от звуков ее голоса по спине пробежали мурашки животного желания обладать ею.
— Деньги меня не интересуют.
Она нервничала. Я чувствовала это в своих потрохах каким-то особым органом, который работал редко, но ни разу не подводил меня. Помню, первый раз он заработал, довольно слабо, с перебоями, лет примерно в пятнадцать, когда я столкнулась в душевой нашего пионерского лагеря с нашей физручкой. Она, в полной уверенности, что находится в душе одна, стояла абсолютно голая, наклонившись, и брила ноги. Но не ноги в белой мыльной пене поразили меня. Меня поразили ее гениталии в темном гроте сильных бедер, словно задыхающийся рот жадной рыбы, выкинутой на берег, то смыкающий, то вновь приоткрывающий свои трепетные губы в беспомощном стремлении выжить.
— Что вы хотите?
Она нервничала, я отчетливо улавливала этот особый запах, источаемый каждой клеткой ее тела. Она пахла желанием, страстью, томлением. И стыдом. И запах этот, горький и хлесткий, вторгался чернильными щупальцами в ванильный аромат ее секса.
— Курить.
Она достала из кармана легких брюк смятую пачку сигарет и, не двинувшись с места, показала ее мне.
— Прошу.
Я оторвалась от подоконника, и каждый шаг, сделанный в ее сторону, приближал меня к пульсирующему источнику ее желания. Эта пульсация, казалось, принизывала воздух вокруг нее и, разбегаясь рябью по воде, достигала меня. Она лизала мне ноги прибоем, нежно обнимала колени легкой волной, тревожно хватала за бедра разбивающимися брызгами, дразнила губы соленым воздухом, обжигала глотку криками чаек. Она заглядывала мне в глаза, заглядывала тоскующе, строго, призывно и испуганно. Меня сбивал с ног пульс ее жара. Сводил судорогой низ живота, шумел в ушах, он заставлял меня трепетать, выворачивая наизнанку позвоночник. Он заставлял меня стремиться к ней. Подойдя почти вплотную, я глубоко вдохнула дикий ее запах и неловкими пальцами погрузилась в смятое нутро пачки, безуспешно пытаясь извлечь покалеченную сигарету. Я тоже нервничала. Лоб покрылся испариной, которую тут же впитала повязка на лбу. Кровь стучала в ушах в ритм тревожному ожиданию. Мои глаза скользнули с пачки на ее загорелое запястье, выше, на рукав рубашки в тонкую полоску, расстегнутый ворот, нервный рот, раздувающиеся ноздри и мятежную вену, бьющуюся на виске.
«Так и будем стоять, как два идиота?», — подумала я с легкой обидой, и тут она поцеловала меня.
— Так кого ты трахнула? – Эльза подперла щеку кулаком и внимательно уставилась на меня.
— Никого, — честно призналась я.
— Не может быть!
— Почему?
— Потому что это не в твоем стиле!
— А что в моем стиле? Ебать все, что движется?
— Ну, где-то так… Ты злишься, что ли?
— Нет, Эльза, я в недоумении! Кого на твоей памяти я выебала?
— Китти.
— Хорошо, еще?
— Ну… э-э-э… не знаю. Да ты всегда в бабах!
— Ты хочешь сказать, что за долгое время знакомства с тобой я трахнула только Кити, и это называется – погрязнуть в бабах? Эльза, тебе не кажется, ты несколько перебарщиваешь?
— Не заводись, ну просто такое создается ощущение, что…
— Какое ощущение, Эльза, может создаваться? Ты соображаешь вообще, о чем говоришь?
— А о чем я говорю? – сдержанно переспросила Эльза и покраснела, — О чем? О том, что ты используешь людей? Да, ты их используешь. И не удивляйся потом, что люди перестают тебе верить.
— Например? Например, кто?
— Например – я.
— Охуеть! Ты лжешь, Эльза. Лгать мне – тебе простительно, но вот лгать себе – опасная дорога.
— Что?
— А то, что ты рада до усрачки, что я ебала Китти, безмозглую дуру с тостером вместо мозгов, и вся твоя забота о ней – лишь забота о том, чтобы в моей жизни не появилась другая женщина. Которая мешала бы тебе держать меня к себе поближе!
— Что?!
— А то, что вместо того, чтобы мечтать о расфуфыренной принцессе на старости лет, ты могла бы вполне удовлетвориться простыми и понятными нашими с тобой отношениями. Так, блядь, нет! Тебе, блядь, всё подавай! Любовь тебе надо до гробовой доски! А если ее нет у меня, то мне что? Порваться? Да чем ты от Китти отличаешься? Только тем, что она пиздит о своих желаниях на каждом углу, а ты молчишь в тряпочку и дрочишь в ванной по вечерам! И не смей! Слышишь, не смей укорять меня в том, что я использую людей, потому что и ты, и Китти использовали меня ни на йоту меньше, чем я вас! Ясно?! Не прикидывайся чистеньким агнцем, потому что все мы группово выебали друг друга. Только ты и Китти – стесняетесь вонять спермой, а я – нет. Ясно?!!
— Пошла вон, — сказала Эльза.
Я шла по раскаленному парку, с сумкой на плече и сжимала в руке минералку температуры вечной мерзлоты. Периодически прикладывая ее к ноющей голове, думала, что бог, как мы уже выяснили, есть, и шутки у него, прямо скажем, специфические. С уклоном в черный юмор. За сегодняшний день он умудрился пошутить ровно три раза.
Шутка номер раз – Китти-таки обиделась на меня. Но я тут не при чем, бог свидетель – я была максимально политкорректна.
Шутка номер два – Эльза. Старушка Эльза выставила на меня. И это очень плохо, очень плохо оставаться без острова в океане.
Шутка номер три – Кристин. Кристин и ее выстрел. Кристин и ее роскошный рот. Кристин и ее поцелуй. Кристин и я. Большей шутки представить себе невозможно.
Итог всего этого: я осталась без крыши над головой, почти без денег, зато с полными закромами смятения.
— Я могла убить тебя, — прошептала она, ловя своими губами мои, — И тебя бы не было тут… в этой комнате, этих губ бы не было…
— Ты ведь не целилась в меня.
— Нет, я просто хотела тебя припугнуть… такого нахальства я давненько не видала. Ты довела меня до бешенства! Но пуля срикошетила…
— Пуля – дура…
Она лишь вздохнула глубоко и вновь потянулась ко мне,
— Послушай, — слегка отстранилась я, — У меня есть нескромный вопрос…
Она посмотрела на меня, как-то очень съежившись и посмурнев лицом, в мгновение превращаясь в ту суровую женщину с фотографии на фоне водопада
— Как тебя зовут? – и смех порвал мои легкие.
— Кристин, — задыхаясь, ответила она, — Меня зовут Кристин. А твое удостоверение я видела, пока ты… спала.
— Пока вы меня оживляли, точнее?
— Типа того…
Что-то происходило в этом мире. И я не могла уловить, что. Что-то заполняло пространство вокруг, заполняло требовательно, жадно, ненасытно, что-то, что не зависело от моей воли. Мои желания не спрашивали моего мнения. Они устроили революцию, они свергли с трона робость, короновав несдержанное вожделение. Незнакомые, уверенные и наглые эмоции пировали на могилах воздержания и хладнокровия.
— Я тебя совсем не знаю… — сказала она.
И я подумала точно также. Я тебя совсем не знаю. Но почему? Почему я тебя совсем не знаю, ведь знаю же! Я узнаю каждый твой жест, каждую интонацию твоего голоса, каждый оттенок твоего вкуса, каждую реакцию твоего тела… Почему же тогда я тебя совсем не знаю? Ведь знаю…
Мой мир взорвался бархатным атомным грибом. Блеснул, ослепляя до рези в глазах, навалился всем своим весом, заставляя пошире расставить ноги, чтобы не потерять точку опоры. Но медленной, почти крадущейся, бесшумной волной, аккуратно слизывающей все, что попадается на пути, всасывающей каждую свободную частичку моего бытия в ненасытные потроха, оставляющей за собой лишь стерильные и безжизненные пространства, этой самой волной меня все-таки выкинуло за пределы мира, где я раньше твердо стояла, свободно выпрямив спину. Этой самой волной меня прибило к берегу чужому и непонятному. Где за каждым деревом, под каждым камнем меня ожидал, пусть и безобидный, но в данный момент коварный враг – поскольку я не знала, как с ним бороться. К этому миру, говорящему на чужом языке, у меня не было иммунитета, и выжить в этом мире у меня шансов нет.
Мой мир состоит из односпального матраса, одиноких шлепанцев в прихожей и единственной зубной щетки в ванной комнате. В моем мире дверь толчка снесена мною же, пьяной, еще пару лет назад, и нет ни одного повода вешать эту дверь обратно — мне не от кого прятать свой стыд. Мой мир единичен и свободен в своей ограниченности. Он легко прогибается под девицами типа Китти, которые мягко обтекают его, но никогда не проникают внутрь. Мой мир девственен, плева его не нарушена чужим желанием войти. И больше всего на свете я не желаю принадлежать кому-нибудь, кроме себя самой. Мне уютно в своем одиночестве. Мне уютно не думать ни о ком, кроме самой себя. Ни о ком, кроме себя, не заботиться и никого, кроме себя не любить. И в миг, когда мои полюса сместились и взорвался бархатный гриб, сметающий преграды, которые я выстраивала годами, я подумала: «Я не хочу боли». И эти слова прозвучали в моем мозгу столь отчетливо, что, казалось, я прокричала их на весь город, и в каждом углу, в каждой подворотне, в каждом закоулке они отозвались звонким эхом. Оттолкнулись от помойных баков и мячиками поскакали по мостовым, по-детски радостно перепрыгивая через кипящие в пробках автомобили, выбивая глазки перегоревших светофоров и слизывая холодные капли пота с боков тележки мороженщика на углу.
Мы, как два скорпиона, вцепившиеся друг в друга удушающими объятиями брачного танца, мерялись силой свой страсти, стремясь изо всех сил доказать свое превосходство. Свое «прево» во всем. Свое право на все. И кода этого танца, полного животного интереса, болезненного страха, брожения крови, спермы, алкоголя, табака, кольцами нанизывающегося на дрожащие пальцы могла быть только одна – полное и безоговорочное поражение. Капитуляция. Сдача на милость победителя, вырвавшего свое право на безграничное владение и распоряжение. Имеющего отныне право на попрание, и победитель этот определялся прямо сейчас, на этом паркете под мерный шум шаркающих ног, кружащихся в легком танце пар, с легкостью огибающих нас, жестоких и безобразных. Замершие в позе невыносимого напряжения, полные яда, багряной ненависти и булькающей жажды обладания, скорее борцы, чем танцоры, мы вбиваем друг друга в пол со всей силой непреодолимого притяжения друг к другу и не менее непреодолимого отторжения. Лишь поглотив друг друга, мы могли насытиться своей любовью. Лишь переварив и отрыгнув желчным соком – мы могли пережить ее. Мы не могли существовать раздельно, и это лишало одного из нас надежды на спасение.
Буми был прав, лучше бы она пристрелила меня, лучше бы эта пуля сделала другой выбор, не дала бы состояться той кровавой бойне, что низвергнет сейчас на этот начищенный пол потоки крови, потрохов, упреков, недомолвок, чужой откровенности и постыдных тайн. Не дала бы замарать белоснежно чистые простыни наших душ бурыми потеками абортированного чувства. А теперь мы будем украдкой их целовать, прижимая к губам остатки невызревшего плода нашей любви. Мы как сообщники, причастные к общей тайне постыдного преступления, решившие не оставлять свидетелей, подозрительно и напряженно замираем при любом щелчке и опасаемся револьвера, направленного в живот. Кто-то из нас должен умереть. Умереть, чтобы раз и навсегда отсечь возможность возвращения. И этим кем-то буду я.
— Мне надо идти, — говорю я просто, и ты кричишь от боли, фонтанируя струями перерезанных мною пуповин, привязывавших меня к тебе, — Мне надо идти, — говорю я и с размаху отсекаю ту твою часть, которая каждым нервом неразрывно вошла в меня, — Мне надо идти, — говорю я, вмиг превращая тебя во вдову, укутанную в черное с головы до ног. Вешаю сумку на плечо и оставляю тебе шанс жить собой дальше. Жить собой, потому как жить мной я тебе возможности не даю.
Я шла по парку. Оглушенная, вознесшаяся к небесам и испытавшая падение одновременно. Я шла по парку, совершившая подвиг и преступление. Пережившая чудо, полная тягостных потерь и твердого осознания: я хочу свою конуру, в которой я пережду свою зиму. Я вынесу из нее всю мебель, выкрашу стены в нежно-голубой цвет, выкрашу рамы в красный, постелю на пол матрац, куплю оранжевый книжный шкаф и фикус. Я буду поливать его каждое утро и, вполне возможно, заведу кота. Ласкового толстожопого мордоворота, который будет любить меня. Да, он будет любить меня, потому что сейчас больше всего на свете я хочу, чтобы меня любили. Я буду работать на какой-нибудь непыльной работе, вполне может быть, вышибалой или грузчиком на рыбном складе и, может быть, когда моя гордость успокоится, я зайду как-нибудь к Эльзе. Она накормит меня омлетом и ни разу вспомнит нашу ссору. И все это время, каждый миг моего отшельничества я буду помнить Кристин.
— Так что же ты собираешься делать? — терпеливо, в который раз, поинтересуется Эльза, — И не говори «не знаю». Ты прекрасно все знаешь.
— Да, знаю.
Конечно, я знаю. Сейчас я встану, поцелую Эльзу в щеку и скажу ей:
— Твой омлет, Эльза, — лучший в мире омлет! И ты прости меня за ту сцену…
Эльза дрогнет всем своим интересным телом, своими благодушными губами, утрет запястьем выступившие слезы, сгребет меня в охапку и дрожащим голосом простит меня:
— Ну, кто старое… да ты и права во многом…
Я выйду на улицу, в новый, светлый день, торопливые люди будут пробегать мимо меня, стоящей на тротуаре, с зарубцевавшимся шрамом на лбу, может быть, набегут тучи и первый осенний, неловкий и стеснительный дождь лишит, наконец, девственности пыль городских улиц. Я достану из кармана пачку сигарет и, прикурив, глубоко затянусь. Я посмотрю на свои ботинки и останусь довольна их внешних видом и — пока еще – чистым блеском. Я натяну на голову капюшон и решительно направлюсь в издательство. У меня есть важная новость для мэтра редактора:
у героя появилась мечта.
