Есть две святые вещи в этой жизни
Это дружба и любовь.
к/ф «Над темной водой»
— Вставай! Спишь еще? — бодро кричала в телефонную трубку Рита, — А? Что ты там бухтишь?..
— Нет, нет… уже нет, — почему-то я всегда очень стесняюсь, признаться в том, что — да. Я спала. Это, в общем-то, нормальный физиологический процесс, особенно учитывая, что сейчас девять утра и если и опаздываю заехать за Ритой и ее женой, то очень ненамного.
— Ну и что? Когда ты будешь?..
— Не знаю… час?..
— Час — это очень долго! Очень, очень, очень долго!..
— Хорошо, — говорю я и переворачиваюсь на спину. Потолок висит надо мной белоснежным небом с легкими разводами облаков-протечек. Весной и осенью хронически заливает крышу, — Хорошо… — струи горячего душа сбегут по спине торопливо и хлестко. Чашка кофе, сигарета, — Сорок минут. Я буду.
— Мы тебя ждем! — она вешает трубку.
Слушая гудки, думаю о том, где бы заправиться по дороге.
Осень сыплет листьями. Красными и желтыми платками устлан серебристый асфальт. Но красота умирающего сезона не рождает во мне ни чувства умиления, ни чувства восхищения. Мне нравится лишь, как за впереди идущей машиной красивыми пожухлыми бабочками кленовые листья сбиваются в тонкий шлейф, чтобы мгновение спустя разбиться мозаикой о встречный поток автомобилей и вновь, легко и неудержимо закружиться, чтобы снова и снова рассыпаться под колесами на мелкие осколки.
— И кто будет?
— Ну… Ты, мы, Репенаки…
— Обе?
— Представь себе — да!
— Странно… — где-то в воздухе носились слухи об их недавней то ли ссоре, то ли попытке развода.
— Более чем… более чем! Еще обещала приехать эта их подруга, как ее…
— Таня, — говорит Ритина жена Вера и я смотрю на нее в зеркало заднего вида. Она смотрит в окно и вид у нее не очень довольный. То ли для нее еще слишком рано, то ли ей не нравится погода, то ли ей не нравится подобравшаяся компания, то ли ей не нравится сама идея — идея пикника выходного дня. Старых друзей собранных под крышей одного дома.
— Да. Таня, — Рита усмехается, закуривает и ехидно замечает, — И говорят… чудо как хороша!
Меня опять сватают.
— Не помню поворот, — говорю я. Все эти проселочные дороги, ответвляющиеся от шоссе, выглядят совершенно одинаково.
— И я не помню… — Рита оборачиваешься слегка растерянно на свою жену, та, слегка отстраненная, все также глядя в окно, приходит ей на помощь:
— За тем красным домом, до конца улицы и направо.
И мы подъезжаем к небольшому довольно ветхому домику.
Меня, выросшую на территории Ингерманландии, в окружении европейской архитектуры европейского города, простых и чаще финских, реже водьских, бревенчатых домов пригорода, всегда изумляли старые русские города, с их неровными деревенскими улицами, по которым курсируют троллейбусы и маршрутные такси. Избами в ряд, слившимися в сплошную линию заборами, увитыми затейливой резьбой, с облезающей, точно обгоревшая кожа, облупившейся краской, покосившиеся, подслеповатые дома зажиточных горожан и купцов, пропитанные духом той самой исконной лапотной Руси, с которой я знакома крайне плохо. Все русское во мне — взмах крыла разведенного моста. Все русское во мне нарезано на точные и равные доли плоского города, приправленного густым соусом тяжелых речных вод. И это русское так же близко и понятно мне, как странно и непривычно другое русское, более древнее, пахнущее землей и хлебом. Я чувствую себя в таких местах не меньше иностранцем, пришлым чужеродцем, приехавшим изумится диковинности древних московитов.
— Симпатичная хибарка… — говорю я и слышу приветственный крик одной из Репенаков:
— Что встали как неродные! Привет!!!
Репенаки довольно смешная пара.
— Это дом прадедушки, — говорит старшая из них, среднего роста, уверенная в себе, спортивная и энергичная, втаскивая набитые едой и алкоголем полиэтиленовые пакеты на ветхое крыльцо, — Говорят, он построил его своими руками.
— Какая древность… — изумляется Ритина, ожившая вдруг, жена, — Надо же… какая древность!..
— Но, я думаю, Вера, — продолжает старшая Репенака, — Это вранье!
Мое занятие в приготовлении пикника — шашлык. Но он будет чуть позже. Вечером. Когда красные угли, пульсирующие во внутренностях мангала, не дадут отвести глаз, покоряя таинством огня. А сейчас, просто стоя рядом с Верой и пытаясь перебороть накатившую вдруг усталость, вяло интересуюсь, — Почему?
— Белоручка был мой прадед. Белоручка и ленивец! А наемная рабочая сила существовала всегда, — она обернулась ко своей второй половине, младшей Репенаке, — Правда, Тюбик?..
Мне друг. Тюбик.
В совместном принятии пищи есть какое-то почти мистическое действо, что-то очень первобытное, языческое, что-то, что необыкновенно сближает и демонстрирует степень открытости перед человеком. Для меня вообще любой совместный физиологический процесс — крайняя степень доверия. От обеда до занятий в спортивном зале. И я не выношу смотреть, как ты ешь. Есть в этом что-то вызывающее не то чтобы отвращение, но нудно свербящее в лопатках раздражение — точно.
— Мне салат «Цезарь»… — ты опускаешь взгляд в меню, и я почти физически предчувствую эту муку. Казнь ни в чем не повинных листьев салата, подробное рассматривание нанизанных на вилку кусочков курицы и собирание в отдельные кучки несчастных гренок. Все это будет проделываться хаотично и лихорадочно. Ты даже не заметишь этого. Ты делаешь массу движений спонтанно, не задумываясь, и это бесит меня больше всего. Эта твоя непрекращающаяся ни на секунду подвижность, — И-и-и… всё! — Слава богу, супа не будет. Потому что суп — это отдельная страшная история.
— Американо.
Я пью кофе литрами. Пью кофе и выслушиваю моих друзей. До встречи с ними я была уверена в своей болтливости. Но выяснилось, что люди, которые до этого были со мной, разговаривали меньше, чем я. Сильно меньше. Я пью кофе, курю и смотрю, как ты ешь. Листья превратились в измочаленные водоросли, курица забракована и отложена на край тарелки, гренки раскрошены в пыль. Я знаю все твои ритуалы, хоть они и неприятны мне. Этот факт вызывает у меня изумление: как можно хорошо знать то, что вызывает у тебя отторжение? Почему, вместо того чтобы по возможности игнорировать раздражающие факторы, мое сознание так пристально наблюдает за ними? Изучает их? Классифицирует? Собирает, разбирает и совершенно точно — запоминает? К чему мне вся эта лишняя информация о тебе? Зачем мне знать то, что я знать не хочу?
— Моя жена… — твоя жена — это бесконечная тема для беседы. Мне кажется, я знаю о ней все, об этой энергичной сильной женщине. Что она ест, как спит, какую музыку слушает, как себя чувствует и, конечно, что она сказала тебе вчера. И с каким выражением на лице. И с какой интонацией в голосе. Я все знаю о ней, кроме имени. Имени у этой женщины нет. Все просто так ее и называют: Старшая Репенака.
— Послушай, Тюбик, — говорю я тебе, и ты поднимаешь на меня глаза, — Послушай, может быть вам обратиться к кому-нибудь? Ну, там… к врачу? Обеим? Ну… чтобы он помог решить вам все ваши проблемы?
— Мы уже обратились… к одному человеку.
— И? — я жажду облегчить свою ношу. Меня радует, что кто-то еще, кроме меня, погружен во все детали твоих семейных неурядиц. Разве я не говорила тебе, что ты очень подробна? Ты очень подробна. До дури. До тошноты. И меня убивает эта твоя скрупулезная тщательность, с которой ты перевариваешь постоянные семейные ссоры, чтобы потом отрыгнуть все эти выводы, мысли, эмоции, обиды и раскаяния, отрыгнуть прямо мне в лицо. Мне легче жить, если я буду знать, что, возможно, я не лишаю тебя последнего шанса на понимание, что есть где-то человек, который поможет тебе и даст мне возможность хотя бы иногда отказывать тебе во встречах. И не пить с тобой кофе. И не видеть насилие над пищей в твоей тарелке. Ты живешь так же, как ешь. Так же дергано, нервно, с использованием колющих и режущих предметов. Тебе стоило бы стать хирургом, тогда, возможно, необходимость препарировать тела отвлекла бы тебя от жажды препарирования душ, — И-и-и?..
— Как думаешь, съесть мне десерт?
— Нет.
— Да… Нам надо, надо попробовать все восстановить. Ту волну отношений, ощущений… Всё, что было раньше! Всю ту радость, понимаешь?.. Ведь она была, ведь была?.. Я съем все-таки чизкейк! Ну помнишь же? Мы были такие все счастливые, молодые, общались, гуляли… Всё, всё, всё надо вернуть! Я предлагаю всем вновь собраться, — и нож в твоей руке блеснул как-то особенно угрожающе, — Здорово?! Выезд на природу! Шашлык-машлык, вино, костер… Банька! В баньке попаримся! Скажи же, это отличная идея!
— Гм… — я отодвинула пустую чашку из-под кофе. В нарисованной Тюбиком картинке только один штрих смущал меня:
— Твоя жена не переваривает меня.
Ты смотришь на меня каким-то особенным взглядом, краснеешь слегка, а я думаю о том, что мир устроен странным образом, и как-то так получилось, что ты единственный человек, который сам мне придет на выручку в нужный момент. По крайней мере, я на это очень сильно рассчитываю.
***
— Ну и что же? — беспокойно спрашивает Рита, — Где эта ваша подруга- красавица? Как там ее зовут?
— Таня, — говорю я, улыбаюсь и высыпаю угли в мангал, — Нужны кирпичи.
— Зачем?
— Мангал слишком глубокий, мясо может не прожарится.
— А! — кричит Тюбик, — Если положить кирпичи на дно, а сверху дрова, уровень углей будет выше?! Да ведь? Я прав?!
— Точно, — говорю я. Иногда одного жара недостаточно, если стены непреодолимы, угли прогорят, не принеся никому ни радости, ни тепла. Поэтому жару необходимо создавать условия, чтобы угли не погасли. Совсем как в любви.
— Здравствуйте! — уверенно и громко здоровается кто-то от калитки.
— О! — радуется Тюбик, — Таня приехала! — и бежит ее встречать.
***
Шашлык был съеден, да и водка почти вся выпита. Таня весь вечер смеявшаяся Ритиным остротам передислоцировалась ко мне поближе и спросила, — Ну, и чем вы занимаетесь? — глядя мне прямо в глаза.
Я не зверь, которому надо показывать, кто тут вожак. У меня своя стая, и я точно знаю, какое место в ней занимаю — единственное, которое в ней есть. Поэтому я отвела глаза.
Терпеть не могу этот вопрос, как будто ответ на него может что-то сказать о человеке! Тюбик вон продавец в салоне элитной мебели и что? Разве можно что-то сказать об этом, кроме того, что дорогие джинсы на ее попе неплохо намекают на хороший заработок? Может ли запись в ее трудовой книжке рассказать о том, что она коллекционирует посадочные билеты на поезда разных стран и эпох, что в ее коллекции свыше полутора тысяч этих самых билетов и некоторые из них существуют в единственном экземпляре во всем мире и занесены в каталоги? Можно? Нет. К чему тогда такой вопрос? Условность человеческого мышления бесит меня, или… или опять алкоголь чересчур разбавил мою кровь.
— Как вам сказать… — три глубоких мысленных вздоха и фокусировка на приятных эмоциях не помогла снять растущее раздражение, — Что именно вас интересует?
— Ну, не место же вашей работы, — Таня улыбается и слегка встряхивает головой, — Хотя… и это тоже.
— Хм, — думаю я, но раздражение почему-то не ушло. Наоборот, оно распухло еще больше, ватными тампонами заткнув мне уши. Я знаю, чем это грозит: еще немного — и я впаду в ярость.
— Знаете что…
Она, слегка отпрянув от стола, поднимает бровь, а я смотрю на нее и думаю, что я ведь умею быть приятной. Да, умею. Я умею быть приятной, так отчего же именно сейчас мне хочется быть до одури неприятной? Наговорить ей гадостей? За что? За проявленный интерес? Это вполне может быть любопытство от скуки, все напились, разбрелись по углам, звездное небо над головой располагает к романтическим прогулкам и беседам по душам и?..
— Знаете что, — я стиснула под столом кулаки опущенных рук, — Давайте лучше о вас?
Она смеется, слегка запрокинув голову.
— Мне показалось на мгновение, что вы наговорите мне колкостей.
И я понимаю, наконец, что так выводит меня из себя — она смотрела прямо в лицо, в глаза, уверенно, не отвлекаясь и не прерываясь. Такой взгляд подразумевает определенную степень близости с людьми, близость, которую в которой я мало с кем состою.
— Я театральный агент, — говорю быстро и первое, что приходит в голову.
— Да-а-а?.. Как неожиданно! И чем же занимаются театральные агенты?
— Ну… — а черт его знает, чем они занимаются! Я наливаю себе водки в рюмку, — Разными делами…
— Интересными?
Я смотрю на нее, утвердительно киваю головой и залпом выпиваю стопку.
— Знаете что?..
— Нет, — она улыбается.
— Пойду я спать, — встаю, и палуба под ногами дает крен, — Однако, штормит.
— Не утоните, моряк!
— Постараюсь, — качало, однако, прилично, даже стул с его четырьмя ножками не устоял и с грохотом свалился.
— Куда идешь? — быстро и тихо поинтересовалась материализовавшаяся откуда-то Вера.
— В баню.
— Зачем?
— Видимо, веники сушить…
***
— Эй!.. Эй!.. Ты спишь?.. А?.. Спишь!
— Кто здесь! Черт возьми! — шайки с грохотом рухнули с полка, на котором я мирно переживала алкогольную непогоду.
— Это я… — заговорщицки прошептала Тюбик в темноте. Похоже, она карабкалась ко мне поближе.
— Ну, что еще?..
— Мне надо с тобой поговорить. Точнее… я хочу с тобой поговорить.
— О, Боже, — только этого еще не хватало. Меня мутило, и не было ровным счетом никакого желания беседовать о чем-либо с кем-либо.
— Понимаешь… Тут где-то был выключатель, — она таинственно зашуршала в темноте, — Ага… — и тусклая лампочка осветила баню. Тюбик смотрела на меня слегка оторопело, — Что это у тебя на голове?
А что у может быть у меня на голове, если я нахожусь в бане?
— Это шапочка для сауны.
— У тебя голова мерзнет?..
— Понимаешь, тут нет подушки, а веники очень колются. Так о чем ты хотела поговорить со мной?
— Моя жена, она… Что?
— Дай, пожалуйста, таз…
— Что?..
— Таз дай!
— Зачем?
— Дай!
Тюбик суетливо подсунула мне шайку.
— Уа-а-а… — протяжно вывернуло меня, и сразу стало легче.
— Мне кажется, у нас не налаживается контакт… — сказала она грустно и отодвинула таз в сторонку.
— Полжизни за сигарету…
— Я так старалась, но что-то не то… что-то не склеивается…
— У тебя нет папирос?
— Я ведь не курю. Мне кажется, мы упустили что-то очень важное…
— Где-то у меня были же сигареты… — нелегкое дело рыскать по карманам лежа. Очень неудобно.
— Что-то изменилось в нас обоих… Когда люди меняются…
— Ага! — смятая пачка обнаружилась в заднем кармане.
— Меняются и отношения… Это я во всем виновата!
— Черт возьми! — но она была пуста, — Не говори глупостей. Виноваты всегда двое. — но, черт возьми, как же хочется отравиться никотином!
— Нет, — Тюбик с силой стукнула себя кулаком по лбу, — Это я, я, я во всем виновата!
— Хм… не помнишь, у Веры ведь были сигареты?
— Не помню. Понимаешь… все эти усилия напрасны.
Курить хотелось невыносимо.
— Я совсем завралась...
— Стоп, стоп, стоп… Что значит «завралась»?.. — сигареты у Веры точно были. Я помню, как она сидела за столом, и, слегка касаясь губ пальцами, вставляла в рот белый фильтр.
— Понимаешь, я так ждала ее приезда, думал, она поможет мне, но…
Внезапная догадка озарила мой мозг:
— Тюбик, у тебя есть другая женщина?!
— Да. То есть нет… Понимаешь, она приехала, и я ждал, что вот- вот и станет все понятно, но…
— Чьего приезда? Таниного?.. Это Таня?
— Да. Таня…
— Ну и дела… Она интересная, конечно, но как же…
— Кто интересная?
— Таня.
— А. Наверное…
— То есть как «наверное»? Ты не знаешь, интересная она или нет?!
— Не знаю. Я не думала об этом. Да и при чем тут она вообще!
— Как при чем? Как при чем? Ты говоришь, что у тебя другая женщина и эта женщина Таня!
— Да нет! Таня наш психолог. Врач, который нас консультировал. Я пригласила ее, как поддержку, но видишь… ничего не выходит!
— Тьфу! Я совсем запуталась.
Мы помолчали. Где-то за печкой надрывался сверчок. В предбаннике шуршала мышь. Шуршала и тяжело дышала. Большая, видимо была мышь. Крупная такая. Отожравшаяся в Тюбиковском погребе.
— Тут мыши водятся?
— Не знаю…
— Ну и что ты собираешься делать дальше?
— Не знаю…
— То есть как это — не знаешь?
— Понимаешь… я еще не поняла, что мне делать со всем этим. Зачем мне все это. Причин не поняла. Без знания причины невозможно следствие. Если нет следствия, то нет и действия. Поэтому, я еще не знаю, что я собираюсь делать. Понимаешь?
— Нет. Не понимаю.
— Да что же тут непонятного!
— Слишком все сложно. Надо быть проще. Кто эта роковая красотка?
— Ты.
Мне показалось на мгновение, что я оглохла, — «Не поняла»…
— Я тебя люблю… — как-то протяжно промычала вдруг Тюбик и по-телячьи навалилась на меня всем телом.
— Да что… — договорить я не успела. В предбаннике что-то рухнуло, сильно хлопнула дверь, и с ревом подбитого истребителя кто-то выскочил на улицу.
«Водятся все-таки мыши», — с досадой подумала я. У этих мышей даже было имя: Старшая Репенака.
***
Ночь была по-осеннему холодной. Изо рта валил пар, а пальцы рук неприятно мерзли. Пока дошла от бани до домика, изрядно продрогла. Было темно так, как редко бывает темно в наших краях, а может быть, за лето я просто отвыкла от плотных осенних ночей. Ступеньки крыльца тихо поскрипывали под моими ногами.
— Черт знает, что такое! — тихо ругалась я в темноте, — Черт знает, что такое!..
Где-то тут, на веранде, должны были быть сигареты. Пошуршав руками по неубранному столу, слабо мерцавшему в темноте рядом стаканов и бутылок, сигарет не нашла.
«Тише…», — прошелестело в воздухе, и я вздрогнула всем телом. Кто-то дышал, казалось, в самое ухо. Выпрямившись, я напряженно вслушиваясь в тихие голоса, — «Слышишь»? — так, это Рита, — «Кто-то ходит»… — а это кто? Вера? Нет. Не похоже, — «Ничего не слышу… Это мыши», «Мыши-и-и»? — Таня. Ее интонация.
— Однако, — подумала я, растерянно замерев на месте. И что они тут делают? Вдвоем? Ночью? Без света? Ничего не понимаю… — «Да как это расстегивается»…
— Черт возьми! — уронив пару бутылок со стола, перепрыгнув через крыльцо, стремглав выскочила на улицу, — Вашу мать! — поскользнувшись на мокрой траве, рухнула спиной на мокрую землю и шепотом выругалась. Что за ночка! В бане Тюбик признается мне в любви. На веранде Рита обжимается с Таней, — Вашу мать! — в черном небе надо мной, где-то очень высоко летел спутник. Плавной траекторией следовал он неведомым мне маршрутом, и совсем не в тему я подумала о том, что никогда не видела НЛО, и хотела было, совсем уж некстати, порассуждать о жизни на других планетах, о том, как они там любят, если любят, и трахаются ли на темных верандах, но голос Старшей Репенаки вторгся в мой эфир:
— Ты должна дать мне слово, что ты тут не при чем.
— Даю тебе слово, что я абсолютно тут не при чем.
— Хорошо, — говорит Старшая Репенака, перешагивает через меня и растворяется в темноте.
И всё-таки, интересно, как они любят там? В других мирах? Небо расстилалось надо мной темным ковром, усыпанным перхотью звезд с ангельских волос… Представились упитанные, но грустные херувимы, сидящие на пыльных облаках, свесив ножки, терпеливо укладывающие свои кудри средством для моделирования прически суперсильной фиксации.
— Почему ты тут валяешься?
— Я лежу, Вера. И думаю о тебе, — приподнимаюсь на локте и смотрю на нее снизу вверх.
— В самом деле?
— Да, Вера, да. Тебя это удивляет?
— Нет.
— Ах, вот как? — я улыбаюсь. Улыбаюсь. Улыбаюсь. Перестаю улыбаться, — Ищешь Риту?
— Ищу. Что это у тебя на голове?
— Шапочка для сауны. Послушай, Вера… спаси умирающего!
— Что такое? — смотрит на меня, а я смотрю за ее плечо — херувимы с небес строят гримасы.
— У тебя ведь были сигареты?
— Увы, — она смеется, — Кажется, я оставила их на веранде, — она разворачивается и делает шаг в темноту.
— Я бы не ходила туда, — говорю я негромко.
— Что?! — кричит она, — Я не слышу!
— Я бы не ходила туда! — повторяю я громче, — Там орудуют мыши!
— Мыши?!
— Да, Вера, мыши! Огромные, серые мыши! Целая банда, представляешь?..
— Ты шутишь? — она вернулась и смотрит на меня внимательно и без улыбки.
— Увы. Они расплодились повсюду и даже выжили меня из бани!
— Безобразие… — она немного растеряна, и ее смущенное выражение лица, которое я знаю так мало, поднимает у меня в груди теплую волну, — Что же делать?
— Не знаю. Но лучше остаться здесь. В саду. Тихо и безопасно.
— Да, только очень холодно! И куда это Рита запропастилась?
— Не могу тебе сказать, — чистосердечно признаюсь я и откидываюсь на спину. Херувимы торопливо натягивали тетиву на луках, — Вы опоздали, — сказала я им одними губами и слегка подмигнула.
— Ну, и что вы тут делаете? — доносится Ритин веселый голос, и в окнах зажигается свет — И что это у тебя на голове?
— Пойдем, — Вера разворачивается, — Не валяйся на траве, застудишь почки.
— Пить чай! Пора пить чай! — кричит Таня. На веранде горит свет и видно, как там тепло и по-домашнему уютно.
Мой друг. Рита.
— И как она тебе? – пододвигаясь ко мне поближе спрашивает Рита, — Что скажешь?
— Таня? – мы всегда понимаем друг друга с полуслова, если разговор заходит о женщинах, — Ничего.
— Что значит «ничего»?! — глаза ее блестят тем особым блеском охотника расставившего силки и заранее уверенного в удачной охоте, — Она потрясающая! Скажешь нет? Нет?
— Не скажу.
— «Ничего», — слегка раздраженно говорит она, — Помидоры на базаре! А тут – красивая, умная женщина! Чуешь? Свободная при том!
— Свободная от предрассудков? — слегка морщусь я, своим каким-то особым внутренним чутьем понимая к чему она клонит и замирая в надежде обмануться. Мы слишком хорошо знаем друг друга. Рита, покраснев слегка и понимая уже, что игра ее вот-вот и будет раскрыта, еще не хочет в это верить, страстно желая доиграть действие до конца.
— Какой ты все-таки бирюк! Почему бы тебе не приударить за ней? – она смотрит на меня и улыбается. Я улыбаюсь ей в ответ и думаю о том, как она уверена в том, что ничего у меня с Таней не выйдет. Что Таня возможно и поиграет со мной как кошка с мышкой в легкий флирт, но далеко не зайдет и стало быть – волноваться не о чем. Зато как будет защищен ее тыл на случай недоразумений с Верой. Я смотрю на нее и ее уверенность в собственной неотразимости, прозорливости и в том, что все выстроится по ее, Ритиному, плану неприятно задевает меня и на мгновение в душе моей рождается желание и в самом деле приударить за Таней. Да так, что эта улыбка стерлась с Ритиного лица.
Я смотрю на нее так внимательно, будто впервые вижу. Так оно и есть отчасти. «Что женщины могли бы любить в тебе»? Эти руки они могли бы любить? Эти глаза? Эту манеру брать в рот сигарету? От звуков этого голоса волноваться? Что они могли бы любить в ней? Я смотрю на нее так пристально, с таким интересом, так до неприличия подробно, и каждое мгновение моего внимания рождает ощущение нереальности её существования. Чем прилежнее я рассматриваю её, тем больше, почти физически ощущаю главную ложь этой минуты — ее нет. Ее не существует. Ее присутствие здесь, сейчас, в этот момент, этот разговор со мной, касание моей руки — фантастический и невероятный спектакль. В ее существование я не могу поверить, и от осознания этого факта неприятно поташнивает и кружится голова.
— Ну что же ты молчишь! — Рита улыбается, а я думаю о том, что она не из тех людей, с которыми уютно молчать. Если прервать нить разговора, осязаемого и физического, осуществляемого за счет колебания голосовых связок и навыков человеческой речи — она стремительно и быстро, будто вырванная с корнем, проваливается под лед своего для-меня-не-существования. Я не чувствую ее плеча. Я вообще не чувствую ее рядом. Сидя рядом, мы можем пить с ней кофе в кофейнях, разбавляя друг другом присутствие в этой жизни, и быть безнадежно далекими друг для друга. Мне кажется иногда, что она не более, чем включенная программа телепередач, и когда я закрываю за собой дверь ее квартиры, экран гаснет синей рябью законченного эфира. И я полностью отдаю себе отчет в том, что ближе для меня человека — не существует.
Я.
— Вы так и не сказали мне, чем вы занимаетесь, — она пьет чай из пиалы, легко касаясь краев мягкими губами.
Мне интересна изменчивая природа частей тела — несколько минут назад она целовала этими губами Риту, а сейчас, покусывая их, проявляет интерес ко мне. Я нахожу в этом нечто поразительное.
— Я ответила вам, разве нет?
— А где хозяева? — интересуется Рита довольно вяло.
— Я видела Тюбика в саду, — говорит Вера, — Кажется, он что-то искал… — и пододвигает мне сигаретную пачку, — Кто-то умирал — так хотел курить, и сними ты эту идиотскую шапку!
— Вы мне соврали, — игнорируя Веру продолжает со мной разговор Таня.
— У меня уши мерзнут, — говорю я Вере, — Что вы! Я на это не способна! — это уже Тане.
— Кто соврал? — Рита вклинивается в наш разговор. Рот ее черен от черничного варенья.
— Да вот, — Таня кивает на меня головой, — Утверждает, что работает театральным агентом.
— Ха! — говорит Вера. Я прислушиваюсь к ней, но не слышу ни малейшего напряжения. Звуки, которые исходят из нее, спокойны и уверенны, в них нет ни малейшей дисгармонии, ни единой фальшивой ноты. Она как красивая и стройная мелодия, как хорошо сыгранный оркестр, и я даже знаю, какой она в нем инструмент. Виолончель, вне всяких сомнений.
— Мне кажется, — говорю я, — Репенаки опять не в духе, — я говорю это не потому, что меня гложет желание поделиться историей в бане, или историей на веранде, или вообще какой-нибудь историей, а просто чтобы подготовить окружающих к той эмоциональной какофонии, которая неминуемо сопровождает любую размолвку.
— Ага, — все кивают, доливают чай в стаканы.
— Как вы думаете — инопланетяне существуют? — голова побаливает слегка, и во рту появляется вяжущий привкус, признак приближающегося похмелья.
— Так вы уфолог?
— Пиздаболок, — сарказм удается Вере.
— В некотором роде, это правда… — с ироничным достоинством соглашаюсь я.
— Товарищ пишет, — смеется Рита, — Товарищ писатель.
— Ах, писатель! — Таня пододвигается поближе и смотрит на меня с тем особенным интересом, с которым дети в зоопарке смотрят на… неважно. На кого-нибудь смотрят. На жирафов, например.
— Вы знаете, — говорю я. Мне очень хочется молчать. Молчать, сидеть в тишине, слушать немой эфир, но рот мой отчего-то не затыкается. Моему рту отчаянно хочется общаться, и объяснения этому я пока найти не могу, — Вы знаете, у жирафов восемь позвонков. Это ровно столько же, сколько и у человека. При этом рост новорожденного жирафенка достигает полутора метров.
— И что вы написали? — спрашивает Таня.
— Ничего.
— Как это?
— Так бывает, Таня. Бывает, что писатели ничего не пишут.
— Вообще?
— Вообще.
— Как так?
— А вот так.
— Интересно.
— Ничего интересного. Поверьте.
— При всем желании — не могу, — говорит она глубоким голосом, и я ловлю на себе пристальный, какой-то узнавающий взгляд Риты. Вера курит и очень внимательно смотрит в окно.
— Пойдем погуляем, хочется на воздух, — говорит она Рите, тушит окурок в пепельнице, и берет ее а руку и почти силой уводит.
Я смотрю в свою кружку, в которой остывает нетронутый чай, и думаю о том, что я так много писала о них, отстраненных героях, достигших дна собственных переживаний, сейчас бесцельно прогуливающихся по берегу неспокойного океана, являясь теперь лишь сторонними наблюдателями чужих страстей. Я так много писала об этих когда-то полных жизни, а ныне обезвоженных людях, так хорошо их видела и так тонко понимала, что и не заметила, что уже давно сама из ловца жемчуга превратилась в прижимистого и расчетливого барыгу. Дельца, точно и верно отсчитывающего меру эмоций и переживаний, которые он может позволить себе потратить. Слышно, как на улице смеется Вера, наверное, Рита рассказывает ей что-нибудь смешное.
— Хотите откровенно? — спрашивает Таня и, не поднимая на нее глаз, я совершенно точно могу сказать, что написано у нее на лице. Вызов и взвешенная, взрослая открытость.
— Нет, — говорю я. Меня не привлекает роль духовника. Чужие откровения смущают меня. Откровения взрослых людей смущают вдвойне. Я предпочитаю многого не знать даже о себе, не то что о других. Эти камни слишком тяжелы для моей шеи.
— Вы чего-то боитесь?
— Я опасаюсь, что сейчас придут Репенаки и испортят нам всем настроение. Всего лишь.
— Я приехала сюда из-за вас. Мне стало… любопытно. А любопытно мне давно не было. Я ценю свой интерес.
«Однако», — думаю я и смотрю на ее рот.
— Я уверена, что приехала не напрасно.
— Вы уверены, — говорю я. Картинка в моем мозгу сложилась быстро. Тюбик, изливал мне душу про несчастье на семейном фронте, а Тане на приемах — про мою несравненную персону. Ай да молодец, — И?
— Я бы не хотела, чтобы вы воспринимали меня враждебно.
— Вы спите с Ритой.
— Не так давно. Это она порекомендовала меня Тюбику.
— Вы спите с Ритой, как мне вас воспринимать?
— Вас беспокоит моральный облик вашего друга?
Нет. Меня не беспокоит ни моральный, ни аморальный облик моего друга. Меня мало занимает моральный облик самой Тани, мой собственный моральный облик никогда не смущал меня. Меня не беспокоит и то, как стремительно меняется мир, близкий мне. В ровную, привычную мелодию этого мира вкрались небольшие помехи, но они не настолько ощутимы, чтобы их нельзя было проигнорировать. Я смотрю на нее и говорю то, что на самом деле может не являться правдой, но может быть единственным средством, сохраняющим женскую гордость от оскорбления:
— Вы интересная женщина. Я, может быть, и хотела бы переспать с вами, но я этого делать не буду.
Она вставляет сигарету в рот жестом сытым и уверенным.
— Откровенно, но довольно примитивно. Секс — не единственное мерило, я ожидала от вас большего, не разочаровывайте меня.
Я смотрю на нее и думаю, что в ее голове существует, должно быть, полка, на которую она расставляет истории болезней своих пациентов. Моя история, скорее всего тоже там. Интересно только, по какому принципу она сортирует карточки: по алфавиту или по диагнозам? И если по диагнозам, то какой поставлен мне?
— Там Репенаки! — Рита чуть не снесла дверь с петель, — Быстрее!!!
Таня.
Тюбик сидел на земле, и у него было разбито лицо. Из носа неприятно вытекала густая жижа, которая в свете принесенного фонаря казалась совсем черной. Вера держала за руки абсолютно спокойную и какую-то заносчивую Старшую Репенаку, от которой никто не ожидал подобной прыти.
— Лед принесли? — спрашивает мрачно Вера, кивает на Тюбика головой, — Разберитесь тут, — и уходит, уводя с собой тюбиковскую жену.
— Влетело? — спросила я и отметила про себя, что смотреть на Тюбика мне неприятно. Глаза упорно избегали его взгляда, всецело сосредоточившись на сломанном носе, — Так тебе и надо!
— Мне больно! — прогундосила она в ответ.
— Да что же ты делаешь! — Рита перехватила мои руки, которые казалось, хотели впечатать в лицо Тюбика пакет со льдом.
— Ну, знаете, я не медик! Таня! Вы ведь, кажется, у нас тут врач?
— Я как-то больше по душам, — парировала она.
— Да что вы! Как с цепи! У человека нос сломан! Дай, я сама.
Я отступила в сторону и, глядя на растерзанного Тюбика, с удивлением отмечала в себе новую эмоцию, с которой я раньше была плохо знакома — неприязнь. Неприязнь на грани отвращения.
— Любите вы своего друга, — усмехнулась Таня, не отрывавшая взора от моего лица.
— Люблю. Но права ей никто не давал.
— Ну… Вам, в общем, тоже, — ловит мой удивленный взгляд, — Права порицать.
— Это разные вещи!
— Это вещи одного порядка. Если уж поддерживать нейтралитет, то на всех фронтах. Что за избирательность?
— Ну уж вы-то точно избирательности не придерживаетесь!
— Напротив. Я на редкость избирательна, — она сорвала с низко опущенных ветвей яблоко и надкусила его, — Что привлекает вас в женщинах? Какие черты?
— Хотите со мной в доктора Фрейда поиграть?
— Обычно, — отвечает она без улыбки, — Искренний интерес подкупает.
— Не меня, — я смотрю на нее, интересную, неглупую женщину, и вижу в ней спокойную надежность, точное знание ответов на множество важных для меня вопросов. Я смотрю на нее и чувствую себя глупым, вспыльчивым, упрямым ребенком и это бесит меня больше всего.
— Из-за чего вы приехали?
— Вам все-таки интересно? Из-за вас.
Я фыркаю и смотрю, как Рита возится с Тюбиком.
— Вы не верите мне?
— Я не хочу вам верить, — у меня уже есть люди, которые вызывают во мне чувство безграничного доверия, и даже если они не раз обманывали его, я все равно буду доверять им больше, чем самому надежному швейцарскому банку, самому крутому супермену или даже — самой себе, — Не хочу и не буду.
— Это излечимо, — улыбается она, и мне нестерпимо хочется послать ее ставить диагнозы обратно в ту клинику, из которой она приехала сюда, — Вы просто очень, очень молоды.
— Надо ехать в травму? — громко спрашиваю Риту, она оборачивается, кивает, а я думаю, что уже и роса выпала и небо розовеет, и что как давно я не видела рассвет.
Старшая Репенака.
Репенака запирала дом, я смотрела на нее и думала, что никогда не замечала раньше, что она привлекательная женщина.
— Ну вот и все… — говорит она и кладет ключи в карман. Уже совсем рассвело, птицы галдели, как бешеные, руки дрожали от перенапряжения, и слегка болела голова, — Ну вот и все, — повторила Репенака и посмотрела на меня. По идее, она должна ненавидеть меня и от этого мне слегка неудобно перед ней. Но только — слегка.
— Сколько лет мы знакомы? — спрашиваю я.
— Что?.. — слегка рассеянно, — Лет пять.
Пять лет, и за это время мы ни разу даже не поговорили толком. Хотя… мы не друзья. Она — жена моего друга и не обязана быть другом мне. Быть мне врагом ей не позволит чувство стиля и некий кодекс поведения, который она придумала для себя.
— Тюбик поедет в нашей машине? — спрашивает вышедшая из-за угла Рита.
— Да, — киваю я.
Рита, Вера, Таня и Тюбик едут на моей машине. А я и Старшая Репенака едем отдельно — разводим львов по разным клеткам.
— Хорошо, — говорит Рита и уходит. Репенака садится на крыльцо, устало опуская руки, но мне совсем не хочется ее утешать. Мне не хочется высказывать ни поддержки, ни участия ни ей, ни кому бы то ни было еще. Мне совсем не хочется ехать в травму, на некоторые раны не наложишь швов. Мне хочется, чтобы этот бесконечный день кончился, наконец. Я хочу домой, в душ, выпить рюмку коньяка и спать, спать, спать.
— Чем ты занимаешься сейчас? — спрашивает Репенака, я пожимаю плечами, пожалуй, ничем.
— Мне надо ремонт сделать в маминой квартире.
Она вся в этом. У нее не бывает остановок в движении. В ее голове уже построен план дальнейшей жизни. Ремонт в квартире, раздел имущества, переезд и, возможно, открытка Тюбику на Новый год или день рождения. Железная женщина. Броненосец. Думаю, через пару месяцев она озаботится рождением ребенка.
— Конечно, помогу, — говорю я любезно, зная наперед, что позже прокляну эту минуту своего согласия.
— Хорошо, — говорит она и не говорит «спасибо», и мне кажется, я почти нутром чувствую ее уверенность в том, что ей все вокруг должны. Уж я-то в долгах точно.
— Больно? — хочется спросить мне и надавить посильнее, чтобы она сморщилась от боли, чтобы заплакала вдруг, повысила голос, наорала, высказала хотя бы какую-нибудь человеческую эмоцию, но она спокойно молчит, рассматривая гравий, которым выложена дорожка. Лицо ее беспристрастно, я смотрю на него и понимаю, что совершенно не могу себе представить ее в постели. Нежной. Обуреваемой страстью. Открытой. Трогательной. Я не могу нарисовать себе другой образ кроме этого ее извечно сдержанного выражения легкой озабоченности и почти что… почти что скуки в линии поджатых губ. Как будто она уже все знает, все видела, ничто не интересно, не удивляет, не занимает. «Сфинкс, — думаю, — Конечно. Стоило только нос Тюбику ломать, если у тебя настолько все в порядке?»
— Как мы будем дальше? — она все-таки дает слабину и я, почти разочарованно, улыбаюсь ей в ответ, снимаю с головы дурацкую банную шапочку, кладу рядом с ней, разворачиваюсь на пятках и быстро иду к машинам. Осталось еще одно незавершенное дело:
— Вера! — кричу я, — Вера! Подождите!..
— Что?.. — она почти спит на заднем сидении. Мягкие ото сна губы, чуть хрипловатый голос.
— Дай мне сигарет.
— На. Только все не бери, это последние…
Запускаю пальцы в нутро пачки, выуживаю парочку. Тюбик с заплывшим, синим лицом уткнулся в окно, не спит, тяжело дышит ртом. Таня на переднем оборачивается слегка и улыбается мне одними глазами, Рита за рулем, ее рука на коробке передач, совсем рядом с Таниной.
— Доедете, — говорю я, вставляя в рот папиросу, — Киньте смс, что там у нее, — киваю на Тюбика, — С носом.
— Хорошо, — говорит Рита, — Давай. Созвонимся.
— Счастливо, — говорит Таня, — Приятно было познакомиться.
Вера ничего не говорит и даже, будто нарочно, не смотрит на меня. Они трогаются, дворники мягко смахивают выпавшую за ночь на стекло росу, и поэтому кажется, будто машина всю ночь рыдала и сейчас у нее запотели очки. Сквозь машинное стекло я смотрю на удаляющийся Верин затылок и думаю, что я хочу просыпаться с ней по утрам, видеть ее зубную щетку у себя в ванной и слушать, как она дышит во сне. Но на самом деле все это не имеет никакого значения. Ровным счетом никакого.
— Что привлекает тебя в женщинах? — спрашиваю я Репенаку, — Какие черты?
И она поворачивается ко мне слегка недоуменно.
