Я так и не поняла, зачем нам вздумалось поебаться. С чего вдруг? Откуда взялась эта мысль, да и была ли она, было ли оно вообще — это желание? И если не было, то что — было? Я сидела на черной лестнице на выкрашенном в зеленое подоконнике, покрытом массой слоев краски, которая лет за стопятьдесят существования этого дома, расстрескалась, облупилась, истерлась, пошла пузырями и мелкими сколами, превратив оконный проем в своеобразный памятник неутомимым малярам. Сколько их поколений сменилось, сколько умерло своей смертью, погибло в революцию, в войну, спилось или перепрофиллировалось. Не суть.
Суть, что я сидела на подоконнике черной лестницы, пила кофе, курила и смотрела не на нее даже, а в окно. В окне все было так же, как и всегда. Я видела эту картину каждый день на протяжении долгого времени — три глухие стены примыкающие к четвертой, где-то высоко и далеко — четкий периметр куска квадратного неба, и только по цветовой температуре этого самого неба и можно было узнать, какое, например, сейчас в мире царит время года.
— Пойдем, — позвала меня она.
Я знаю это тело мучительно хорошо. Бывают тела, которые навсегда остаются неразгаданными загадками, желанными, манящими, родными, но недосказанными. Бывают, которые каждый раз вызывают оторопь первого узнавания, и каждый раз — как мучительное и натужное знакомство, которое неприменно забудешь, как только за тобой закроется дверь. Бывают тела к тебе равнодушные, словно неверно выбранный поделочный материал, строптивый и отталкивающий. Бывают тела тебе не интересные — либо слишком простые, либо слишком сложные. Бывают просто чужие тела. А это тело я понимала лучше, чем свое собственное.
Это было очень тихое совокупление, даже не тихое, а оглохшее. Жесткими пробками кровь стояла в ушах незыблемым тугим морем, темным и мрачным. Лишь приливы и отливы дыхания, убыстряющиеся, прорезывающиеся свистящим хрипом нарушали его покой. Никаких изящных лодок желания или тонких сетей вожделения, ни грамма игривости — лишь тяжелая пахота, почти грубая, жесткая, без примеси эротики. Когда она, наконец, трудно кончила, словно пловец без сил добравшийся до финиша, мне очень хотелось, чтобы она плакала. Тяжело и горько рыдала, не вытирая слез, глядя в белый потолок. Рыдала, не потому что именно сейчас она потеряла меня, а... я не знала тогда, почему. И только минуту назад, когда уже все так давно и настолько в прошлом, я отчетливо поняла, почему, зачем и что вообще это было. Мы прощались. Мы друг друга отпускали.
