Когда я был маленький, у нас дома был телефон. Точнее, его сперва не было и если надо было звонить, то бегали в автомат на углу. Звонить, вообще-то, надо признаться тоже было не особо кому, ни у кого из моих знакомых телефона также не было. Разве что милицию вызвать, чтобы утихомирить разбушевавшуюся Сильву. Престарелую соседку, жительницу блокадного Ленинграда, под рюмашку гоняющая всех и вся как вшивых по бане.
— Вы бы у меня... — орала она, в ночной сороке и тапочках выскочив в коридор, — При товарище бы Сталине... Вы!!! Все!!! Суки!!! По лагерям!!!!
Но легче до участкового добежать, благо отдел милиции располагался в соседнем доме.
Телефон был у моей бабушки, это, конечно, был предмет гордости и этот номер я помню с тех самых пор крепко и нерушимо. Хотя никогда ей не звоню.
А потом нам его поставили.
Черный, эбонитовый, с толстым телефонным, очень длинным шнуром, чтобы можно было утаскивать его из коммунального коридора в личную комнату. Но это уже потом, когда мы осмелели и перешли с телефоном на «ты», а пока, пока он — блестящий и строгий служил предметом благолепного поклонения. Сперва... как волхвы принесли младенцу Иисусу дары, так соседи-маляры — телефону свои тихие восторги. С умиротворенным благоговеянием они стояли плотной кучкой и внимательно наблюдали за тем, как усталый и безчувственный дяденька-техник крутит, вертит, тыкает в наш прекрасный телефон какие-то шнуры, и орет в нашу волшебную трубку грубо и неприятно, — «Алло! Алло! Подстанция! Дежурная!!!» Дежурной завидовали все. Ведь именно ее, дежурной, голос первым зазвучал в трубке нашего восхитительного телефона. Такого гладкого, такого черного, с умопомрочительным белым кружочком посередине, с черными циферками и белыми буковками! Потом техник что-то буркнув ушел, а мы остались с телефоном наедине. Сняв трубку, вся наша огромная квартира, затаив дыхание слушала сперва долгий гудок, затем короткий. Бульдозерист дядя-Саша был по такому торжественному случаю трезв и в белой рубашке. Потом судорожно вспоминался хоть какой-нибудь счастливый обладатель личного телефона (Внимание! на арену под звуки фанфар, в свете прожекторов, под бурные овации торжественно выходит моя бабушка!) с которым все по очереди вступали в беседу. Совершенно неважно, что люди между собой не знакомы, ведь ответить в телефон замершему от переполняющих его эмоций человеку на другом конце телефона:
— Мои дела хорошо, а как ваши? — совершенно не сложно, не правда ли?
— И мои! До свидания! — и трубка передается следующему.
Даже если их восемнадцать человек. Это ведь не просто люди. Это счастливые люди. Им сегодня установили телефон! Событие. Надо отметить.
Обладатели самых навороченных тачек, роскошных женщин, яхт, вилл и прочих буржуазных штучек не могут представить себе тот свет неподдельного уважения, который загорался в глазах моих сверстников в ответ на небрежное:
— А нам сегодня телефон установили...
И толпа детских экскурсантов в коридоре как следствие.
Телефон жил в нашей квартире счастливой и бурной жизнью. Он просто-таки купался в лучах всеобщей необходимости. Он никогда не оставался без присмотра. Девушки всего двора бегали к нам назначать по нему свидания, он был свидетелем первой любви моего брата и первых моих собственных молчаливых страданий (Позвонить объекту. Помолчать. Бросить трубку. Все повторить до опупения. Быть посланным на хуй), по нему вызывали милицию и психическую. Мама по нему разводилась с моим отцом, а потом они женились обратно. И по этому телефону, конце-концов, квартиру расселили. Последние дни, когда жильцы упаковав вещи и вызвав последних грузчиков — разъехались, он все время молчал, покрывался пылью, длинный шнур его, уже много раз замотанный изолентой, казалось истончался на глазах, блестящих корпус тускнел и мама говорит, что лопнул диск в который я так любила вставлять палец и крутить, крутить слушая легкую трель набираемого номера. А потом, он наверное, умер. Но я этого уже не видела.
