— Моя мать, — глотнула пунша Марлен, — Назвала меня в честь человека, которого любила больше жизни. Она даже бросила из-за этой любви моего отца. И хотя я не стала плодом этой любви, это в принципе невозможно, она назвала меня в честь нее. Отец, конечно, категорически был против, чтобы его дочь носила имя чужой любви, еще и мужское притом, но поделать ничего не мог... он был уже брошен к тому моменту. Мама бросила его, как только забеременела...
— И в честь кого же?
— Ну, как? – удивилась Марлен, — Мы же с вами только говорили! В честь Марлен Дитрих, конечно!

Сперва ты целуешь их сухим ртом на кухне, где-нибудь между пятым и шестым стаканом виски. Но быстро делаешь вывод, что нет смысла запоминать их лица. Их лица обреченно одинаковы. Впрочем, также как и вкус. Ты даже делаешь несколько попыток привести их домой и, трахая на давно не менянных простынях, думаешь о чем-нибудь эротичном, пытаясь почувствовать хоть какое-то возбуждение, а затем — попытки прекращаются. Нет ничего отвратительнее морального самоизнасилования, к чему весь этот вздор, состоящий из чужих неинтересных оргазмов

Я пью кофе литрами. Пью кофе и выслушиваю моих друзей. До встречи с ними я была уверена в своей болтливости. Но выяснилось, что люди, которые до этого были со мной, разговаривали меньше, чем я. Сильно меньше. Я пью кофе, курю и смотрю, как ты ешь. Листья превратились в измочаленные водоросли, курица забракована и отложена на край тарелки, гренки раскрошены в пыль. Я знаю все твои ритуалы, хоть они и неприятны мне. Этот факт вызывает у меня изумление: как можно хорошо знать то, что вызывает у тебя отторжение?

В тот вечер случилась революция.
— Не хочу больше ходить в платьях, — сообщила я матери.
— Не ходи... — пожала плечами в ответ она.
— И в школу!
— Нет, ну в школу нельзя... Доченька, — и она упокаивающе погладила меня по голове, — В школе школьная форма, понимаешь?..
— Да. Понимаю. Хочу форму вон как у брата! С погонами!
— И с каской? — весело заерничал было отец, но взглянув на мое серьезное лицо, осекся. Корчить суровые ебальники я всегда умела, — Понимаешь, — вздохнул он, — Дело обстоит так, что девочкам нельзя носить одежду мальчиков.

Если бы мой герой был менее сдержан, он, конечно, написал бы что-нибудь интригующее, что-то вроде: «Как я хотел бы просыпаться рядом...» и подписался «Зорро». И оставил номер телефона. Если бы был менее стыдлив, написал бы что-нибудь более прозаичное, типа: «Завтра в шесть приглашаю вас на чашку кофе в «Москва-Берлин»». И оставил бы номер телефона. Однако, он написал: «Создание портфолио. Портреты. Постановочная съемка», подумал еще мгновение дописывать ли «Недорого», но не стал. И оставил номер телефона.
— А имя? – нетерпеливо уточнила Варька, — Имя он написал?
— Написал.
— Женское?
— Конечно, он же женщина!

Я помню твою кожу. Темноватую наглую вульву, детскую улыбку, развратный пупок. Я помню твои ногти, синими осколками вниз живота. Я помню твой запах, пряный и сладкий запах твоих подмышек. Их соль. Их вкус. Я помню твой сок на моем бедре. Я помню выпуклость твоей худой спины, твои динозаврьи позвонки, твои лопатки, ритмично выбивающие такт – «Ом» моего наслаждения. Я помню твои волосы, темные, строгие, жесткие. Я помню тебя. Я храню тебя. Прямо под кожей, я извлекаю тебя прикосновениями пальцев к щеке. Я дышу тобой, твоими губами, легкими. Я мастурбирую — твоими пальцами.

Мой мир состоит из односпального матраса, одиноких шлепанцев в прихожей и единственной зубной щетки в ванной комнате. В моем мире дверь толчка снесена мною же, пьяной, еще пару лет назад, и нет ни одного повода вешать эту дверь обратно — мне не от кого прятать свой стыд. Мой мир единичен и свободен в своей ограниченности. Он легко прогибается под девицами типа Китти, которые мягко обтекают его, но никогда не проникают внутрь. Мой мир девственен, плева его не нарушена чужим желанием войти. И больше всего на свете я не желаю принадлежать кому-нибудь, кроме себя самой